Утром генерал Соколов вместе с адъютантом вышел из вагона на станции Могилев и не поверил своим глазам. По дебаркадеру прогуливались подтянутые нижние чины корниловского полка с нашивками на рукавах, изображавшими щит с черепом и костями, лихо козыряли офицерам с такими же нашивками… Расхлябанности солдат, какой-то опущенности офицеров, характерных теперь для всех гарнизонов, начиная со столичного, — здесь не оказалось и в помине. "Ставка начинается с "батальона смерти"! Какая мрачная ирония войны!" подумалось Соколову.

Адъютант отправился к коменданту вокзала вызывать штабной автомобиль, а Алексей вышел размяться на привокзальную площадь. Фасад приземистого одноэтажного здания вокзала утратил свою прежнюю нарядность. Площадь и улица стали грязнее, запущеннее. Лишь обильная зелень садов украшала город. Множество торговок собрались на привокзальную площадь со своим нехитрым товаром — яблоками, грушами, вишней, семечками…

Скоро приехал штабной «паккард». За короткую дорогу Соколов отметил кое-какие многозначительные признаки. Эскадрон текинцев, любимого кавалерийского полка Корнилова, гарцевал куда-то по главной улице. Кони были хорошо вычищены, строй четок, всадники выглядели сытыми и довольными. Нижние чины подтянуты, как и их офицеры. Алексей давно не видел столь бравого войска. В Могилеве явно собиралась настоящая боевая сила.

Внешний вид Ставки за несколько месяцев, что Соколов здесь не бывал, совсем не изменился. Только внутри здания все сделалось каким-то полинялым, обветшавшим. Но полевой жандарм у двери выглядел молодцом. Он встал "во фрунт" перед генералом, как в старые времена, и не уходил с дороги до тех пор, пока ему не предъявили документы. Другие неуловимые детали также говорили о том, что в Ставке что-то готовится.

Романовского, генерал-квартирмейстера штаба верховного главнокомандующего, Соколов знал давно, со времен Николаевской академии. Он высоко ценил принципиальность Ивана Павловича, демонстративно ушедшего из Генерального штаба в знак протеста против просчетов и ошибок в подготовке России к войне. Это был умный, образованный и храбрый офицер в расцвете своих сил — ему было чуть более сорока лет.

Соколов поднялся на второй этаж, забрал портфель у адъютанта и направился в кабинет Романовского. Генерала он застал за работой. После взаимных приветствий Алексей приготовился вручить ему оперативные документы. Но широколицый, коренастый Романовский небрежно махнул рукой, сказав: "Отдай в Первое делопроизводство…", подошел к двери и запер ее, чтобы никто не помешал разговору. Из этого Алексей понял, что беседа будет весьма серьезной. Он без приглашения уселся в кресло, стоящее подле письменного стола.

— Я давно вас знаю, Алексей Алексеевич, как выдающегося офицера… начал Романовский с комплемента, положив крупные руки на стол и весь устремившись вперед. Алексей вскинул на него глаза. — И хочу привлечь к спасению России! — с чувством, чуть картавя, продолжал Романовский. Алексей иронически улыбнулся, но перебивать не стал.

— Оно сейчас в том, — заметив его улыбку, сразу посуровел генерал, чтобы железной рукой усмирить народную массу. Особенно солдатскую, ибо если она начнет выполнять приказы, любой бунт и анархию будет легко подавить…

Соколов молча слушал. Он уже понял, зачем его так спешно вызывали: о подготовке переворота Корниловым трещали все сороки по деревьям, а Романовский был одним из самых близких людей к нынешнему главковерху.

— Рабочие и крестьяне, а теперь уже и масса солдат слепо идут за большевиками, они перестали соблюдать порядок. Революционеры тащат Россию в германское рабство. Если бы мы в июне и июле не применили против позорно отступающих наших солдат пушки и пулеметы — немцы забрали бы уже Киев!..

— Иван Павлович, ведь революция спасла Россию от гнилого режима… спокойно возразил Алексей Алексеевич, — а без народа революции не бывает… без народа — это заговор, мятеж, в лучшем случае — удачный переворот!

— Я вижу, вы марксистской теории научились!.. — съязвил Романовский. Уж не Ленина-Ульянова ли почитываете?!

— А хоть бы и так, — усмехнулся Соколов. — Почему не набраться уму-разуму?

Романовский задохнулся от возмущения.

— Может быть, еще и жалкого адвокатишку Керенского защищать будете?!

— Успокойтесь, Иван Павлович! — спокойно сказал Соколов. — Этого фигляра я презираю…

Романовский утер пот со лба. Он решил, что все-таки нашел в Соколове единомышленника.

— Я вам расскажу, как офицерство срезало его лизоблюдов на государственном совещании в Москве, я только что оттуда… Представляете, Керенский сидит в особом кресле на сцене Большого театра, а за спиной его стоят навытяжку два адъютанта в штаб-офицерских чинах, — делился свежей историей генерал. — Так вся наша офицерская фракция направила к этим хлыщам боевого полковника, он им и рявкнул: "Если вы парные часовые, то это уместно только у трупа военного министра!.." А гвардейская молодежь вообще хотела вызвать этих фендриков на дуэль.