"Как ловко я их всех тогда провел!" — радовался теперь Ллойд Джордж, припоминая, как на суд против газеты «Пипл», затеянный им по поводу диффамации, прибыли в карете канцлер казначейства и… супруга канцлера. А ведь вся бульварная пресса пророчила скорый отъезд Мэгги из Лондона и была недалека от истины… "Мужчины дают женщинам обещания, чтобы тут же нарушить их, как, впрочем и политики!" — не без юмора подумалось премьер-министру в это декабрьское утро, когда он в своем теплом крылатом плаще, в сером цилиндре и под зонтом вернулся с утреннего моциона.

Констебль бодро салютовал премьеру, вывернув мокрую от дождя ладонь наизнанку у переднего козырька своей каски. От резкого движения струйка воды скатилась на воротник его форменного макинтоша. Медным кольцом, качавшимся меж зубов в пасти льва, Ллойд Джордж стукнул о медную наковаленку. Одностворчатая дверь отворилась.

Хозяин дома проследовал мимо полицейского в ярко освещенный холл, отделанный темно-красным деревом и украшенный гравюрами, изображающими сцены охоты. Ничего, что свидетельствовало бы о высоком положении хозяина дома, здесь нет. Это скорее вестибюль зажиточного буржуа. Единственное, что может в этом холле привлечь внимание, — маленькие таблички поверх вешалок для шляп: «лорд-канцлер», "лорд-канцлер казначейства", "государственный секретарь по иностранным делам", "министр торговли", "военный министр"… Они показывали, что в данном случае обычная внешность и скромность обманчивы.

Особняк и его флигель, выходящие окнами на Сент-Джеймский парк, обеспечивали достаточно места и комфорта для заседаний кабинета в самом широком составе и даже для многолюдных партийных дискуссий…

Ллойд Джордж сбросил на руки мажордома плащ, цилиндр и мокрый зонт, демократично улыбнулся из-под усов и напомнил, что он через полчаса ожидает лорда Мильнера и старого друга, сэра Уинстона Черчилля. Дворецкий склонился в четко отработанном поклоне. А премьер-министр с сожалением отметил про себя, что пока еще нельзя взять и в этот дом, как когда-то в соседний номер одиннадцать, — прислугу чисто валлийского происхождения. Ведь тогда было бы исключительно удобно отдавать слугам команды на валлийском языке, которого англичане не понимают, да и вообще землякам можно оказывать больше доверия, к тому же они и служат не за страх, а за совесть…

Любая опора очень нужна именно сейчас Дэвиду Ллойд Джорджу. Во-первых, он очень боялся завистников и их стремления свергнуть как можно скорее его правительство. Это была главная забота — укрепиться, окрепнуть и прочно обосноваться на долгие годы в этом особняке. Для этого он и позвал сегодня двух динамичных деятелей — министра своего кабинета лорда Альфреда Мильнера и человека, который жаждал войти в правительство, но чья дурная слава на этот раз подвела его и блокировала все усилия друзей сделать его хотя бы второстепенным министром — сэра Уинстона. Уинни сильно подмочил свою репутацию несчастным концом Дарданелльской операции, когда он хотел выхватить из-под носа у русских проливы и осрамился вконец. Правда, специальной парламентской комиссии удалось по подсказке влиятельных друзей Черчилля и прежде всего его друга и заступника барона Натаниела Ротшильда козлом отпущения сделать бывшего премьера Асквита, в котором на третий год войны обнаружили вдруг поразительное отсутствие качеств, необходимых главе кабинета военного времени. И все же из Адмиралтейства Черчиллю пришлось уйти.

С сочувствием и одновременно с оттенком злорадства — Уинни по своему темпераменту и уму не уступал нынешнему хозяину Даунинг-стрит, 10, но, очевидно, был более самоуверен и не так реально оценивал политическую ситуацию, — "окаянный валлиец", как называли его враги в Лондоне, подумал, что сейчас, в это трудное время, Черчиллю приходится находить утешение в семейной жизни и… живописи.

Как-то Уинни сказал Дэвиду от души: "Живопись — это великое утешение. Она помогает мне переживать ужасное время после ухода из Адмиралтейства".

"А как ловко он использует свои забавы с мольбертом… Весь Лондон мечтает увидеть сэра Уинстона в его усадьбе, одетого в длинную, до колен, кремовую блузу и рисующего неплохие пейзажи… А сколько портретов его секретаря Эдди Марша, на котором Черчилль практиковался, как на модели — уж лучше бы взял натурщицу, как-никак веселее, — думал любвеобильный Ллойд Джордж, — гуляет по столице. Некоторые чудаки-коллекционеры уже платят за них бешеные деньги. Ха-ха, потомок герцога Мальборо зарабатывает на жизнь живописью!.. Но Уинни хитер, как лис! Подумать только: в гости к людям влиятельным он приезжает с мольбертом, ссылаясь на свою неутоленную страсть. Но, утверждая, что он не может одновременно и говорить, и рисовать, вытаскивает из ящика вместе с палитрой толстенную рукопись, аккуратно перепечатанную на машинке, в которой содержатся его оправдания по поводу Дарданелльской операции… Так ловко использовать испачканный красками мольберт для большой политики может только Уинни! Предлагать людям вместо беседы с ним читать эту абракадабру!..

Может, он и сегодня придет со своим мольбертом? Вот будет потеха! Я заставлю его рисовать портрет Мильнера!"

Все эти мысли мгновенно промелькнули в ясном мозгу премьера, обрамляя довольно простые задачи, которые Ллойд Джордж преследовал, приглашая оставшегося не у дел политика. Премьер просил прийти сэра Уинстона затем, чтобы в его лице получить ходатая и заступника у всемогущих Ротшильдов, а во-вторых, чтобы дать ему понять: как только появится малейшая возможность премьер включит его в состав своего кабинета.

Лорда Мильнера Ллойд Джордж позвал также в надежде опереться на него. Ведь сэр Альфред олицетворял собой самые «имперские» круги правящего класса Великобритании и был известен как один из лидеров крайне правых.

Другой заботой хозяина особняка было то, что германцы еще 12 декабря обратились к правительствам нейтральных держав с нотой, в которой выражали готовность "немедленно приступить к мирным переговорам". Берлин в своем документе подчеркивал победы и мощь центральных держав, а об основе возможных мирных переговоров говорил в самых туманных выражениях.