Когда на Знаменской площади стало невозможно протолкнуться, вокруг памятника Александру Третьему начался митинг. Давящая громадная фигура царя возвышалась над площадью на слонообразном коне с массивной мордой. Конь стоял на квадратном тяжелом пьедестале. Про этот памятник говорили, что знаменитый скульптор, его создатель, заложил в нем не благостную идею самодержавия, как требовала царская семья, а создал образ давящей мертвечины военно-полицейского режима. Сложили даже фрондерскую «загадку»: "Стоит комод, на комоде — бегемот, на бегемоте — обормот!.."

Теперь "обормот на бегемоте" бесстрастно взирал со своего «комода» на бурлящую толпу, пламенеющие над ней красные флаги и лозунги "Долой самодержавие!", "Долой войну!".

Государственная дума, где второй день шли прения по продовольственному вопросу, была окружена солдатскими караулами. Узнавая о волнениях в городе, в зале заседаний шушукались, злорадствуя над правительством. "Думская общественность", хотя и взволнована, но была уверена, что все недовольство произрастает на чисто продовольственной почве и что вместе с правительством удастся загнать народную реку обратно в ее тесные берега. Представители фракций обменивались колкостями и упреками, «трудовик» Керенский обрушился на Милюкова…

В штабе Петроградского особого военного округа на Дворцовой площади генерал Хабалов созвал экстренное совещание. Генерал пригласил министра внутренних дел Протопопова, всех старших полицейских начальников и уполномоченного правительства по продовольствию Петрограда Вейса. Было приказано следить за распределением муки по пекарням, за булочниками — чтобы не утаивали продукт.

Генерал Беляев, военный министр, посоветовал по телефону генералу Хабалову стрелять поверх толпы из пулеметов, но тот забоялся последствий.

Протопопов сам проявил активность и приказал произвести аресты революционеров по предложенному охранкой списку. «Ликвидация» большевистских организаций, а заодно и «гвоздевских», была намечена на ночь — "самое светлое время дня", шутили жандармы…

Приказа стрелять отдано не было.

В Царском Селе, в Сиреневой гостиной Александровского дворца, государыня возбужденно ходила из угла в угол. Ее нервический мозг чувствовал угрозу, но она надеялась, что это испытание лишь подтолкнет Ники к более решительным действиям. Ее душа разрывалась: сын и две дочери заболели корью, теперь она не сможет поехать к Ники и внушить ему правильные действии. Телеграмма о болезни детей пошла в Могилев…

Утренний доклад Алексеева государю продолжался до часу дня, но говорили о пустяках. Вокруг, в кабинетах и коридорах, уже шушукались о событиях в Петрограде. В полдень пришла шифровка из столицы о том, что с утра забастовало 200 тысяч рабочих, о демонстрациях и о том, что в помощь полиции направлены казачьи части. После завтрака кто-то рассказал о стычке рабочих с полицией на Знаменской площади и о том, что казаки оттеснили полицию, помогли демонстрантам.

Как самое большое событие этого дня царь отмечает в дневнике собственное награждение бельгийским орденом "Военный крест". В письме Александре Федоровне сообщает: "Мой мозг отдыхает здесь. Ни министров, ни хлопотливых вопросов, требующих обдумывания". Никто из приближенных не рискнул доложить царю, что было уже известно из переговоров со столицей. То, что требовало от него не только обдумывания.

В письме, полученном Николаем из Царского Села, Аликс кипела против Думы: "Ты должен дать почувствовать свой кулак. Они сами просят этого. Сколь многие недавно говорили мне: "Нам нужен кнут!" Это странно, но такова славянская натура… Твоя жена, твой оплот — неизменно на страже в тылу… Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, нежно прижатые к твоим, вечно вместе, всегда неразлучны…"

Самодержцу думалось вяло: "Слава богу, что я теперь здесь, в Могилеве… Все решения принимает Алексеев. Добрый косоглазый друг…"

Уже в шесть часов утра полицейские заняли мосты через Неву, Фонтанку, Обводной канал. Часом позже стали подходить части гвардии, назначенные начальником войсковой охраны города полковником Павленковым и градоначальником Балком в смешанные полицейско-военные заставы. Самые большие группы перекрыли с двух сторон Александровский, Троицкий, Николаевский и Охтинский мосты. Солдатам раздали боевые патроны. На набережные в рабочих районах были высланы смешанные военно-полицейские патрули. Но городовые в Нарвском, Выборгском и Петроградском районах уже не рисковали ходить в своей темно-синей форме и переоделись в солдатские шинели.

Рабочие собрались, как и вчера, по заводскому гудку, словно бы на работу, на свои предприятия, но к станкам не пошли. Начались митинги и собрания.

На Путиловском, где продолжался локаут, рабочие стояли с утра у запертых ворот. Они толпились вокруг большевистских агитаторов, ораторов меньшевиков, эсеров и межрайонцев.

Потом, словно по единому сигналу, принялись стучать в ворота. Никто не отзывался. Постучав немного, передние ряды навалились на ворота и сломали их. Через несколько минут все другие входы были открыты. Черная густая масса вылилась на белоснежную целину нетоптаного двора. В непривычной тишине смолкли бойкие голоса агитаторов и галдеж толпы. Пушечник Иван Голованов, взобравшись на фонарную тумбу, махнул картузом: