— Ну, а если он неправ, я останусь, где был.

Женщина горестно качнула головой в бигуди, и сквозь редкие белесые волосы проглянула розоватая, как у ребенка, кожа.

— Нет, нет, ничего не выйдет. Я в людях разбираюсь. Он вас и слушать не станет. Такого ничем не проймешь. Поди догадайся, что у него на уме. Пусть уж директор с ним разбирается, мне-то что.

— Он в номере?

— По крайней мере, ключ забрал.

— Пойду взгляну. После такой характеристики...

Ангел-спаситель хлопнул в пухлые ладоши.

— Об одном прошу — без скандалов. Если придется вызывать милицию, нас лишат премии.

Поднимаясь по лестнице, он решил сделать вид, что ничего не знает. На стук никто не ответил, но дверь была не заперта. Не слышит, что ли, подумал он, и на всякий случай постучал погромче. В глубине кто-то отозвался.

В первой комнате никого не было.

Во второй за столом сидел — ну и ну! — Гатынь, склонившись над шахматной доской, подперев кулачком подбородок. Вокруг были разбросаны фигуры. Он, видимо, играл сам с собой.

— Так это вы, Гатынь?

— Вероятно, вы недалеки от истины. Я — собственной персоной. Впрочем, об этом можно было бы еще поспорить. Как известно, понятие «персона» пришло к нам из латыни, где это слово означало маску актера с прорезью для рта — «пер», сквозь которую звучал голос — «сонаре».

— Вы здесь живете?

— Стараюсь жить всюду, где нахожусь, руководствуясь формулой: я чувствую, значит, живу. Но, по правде сказать, и об этом можно было бы поспорить. Чтобы доказать, что мы действительно живем, пришлось бы прежде всего определить смысл жизни, однако он наукой по сей день не установлен.

— И вы собираетесь вышвырнуть в коридор мой вещи?

Гатынь заморгал глазами и уставился на него.

— С чего вы решили?

— Я не решал. Дежурная только что любезно известила меня о том, что я должен убраться, освободить кровать.

— Ах, вот оно что! — протянул Гатынь. — Простите мою недогадливость. Подобный вариант мне просто не пришел в голову.

— Мне тоже. Не понимаю, зачем вам нужна комната в гостинице, если рядом у вас дом.

— Логично и ясно: не нужна.

— Я, конечно, не следователь и не ваша жена. Личная жизнь других меня не интересует... — Наигранным смехом он постарался смягчить резкий тон. — Вы могли бы все высказать мне самому, незачем было пугать престарелую даму.

Втянув голову в сутулые плечи, Гатынь безмятежно слушал и улыбался за толстыми стеклами очков своей непроницаемой азиатской улыбкой.

— Прошу прощения, — словно устыдившись чего-то, заметил он, — но свою речь вам придется повторить еще раз, потому как, насколько я понимаю, вы приписали мне заслуги, кои целиком и полностью принадлежат старинному другу вашей семьи профессору Апариоду. Немного терпения. Он скоро вернется.

В прищуренных глазах Гатыня, помимо сочувствия, блеснуло и злорадство.

— Держу пари, он будет удивлен не менее, чем вы.

— Апариод?

— Несомненно.

— Думаете, профессор не знает?

— Уверен. Иначе бы он так не выразился: «Я этого обормота с треском отсюда выставлю». Покуда мне еще не удалось установить причину, однако по отношению к вам, по крайней мере до сих пор, он проявлял необъяснимое благоволение.

— В конце концов, какое это имеет значение. Дело в принципе. Зачем одному человеку две постели?

— Вероятно, вопрос престижа. Если лев не может целиком заполнить собою всю пещеру, позволит ли он поселиться в ней кролику?

— Значит, в вашем представлении Апариод — лев?

— Во всяком случае, у профессора весьма развито чувство престижа. Уж он-то не станет убиваться по растерзанному кролику.

— Растерзать кролика дело не хитрое.

— Поверьте мне, он выдающийся представитель своей породы — с неожиданным талантом, своеобразным стилем.

— Вы так считаете? А что, если вдруг и в соседней кровати объявится лев?

— Что ж, это было бы чрезвычайно интересно. Хотя подобный вариант мне представляется чистой фантастикой: в наше время львы относятся к животным вымирающим. А вы присаживайтесь, чего стоите. Профессор пошел на почту, сейчас вернется.

Гатынь, двигая шахматные фигуры, время от времени вскидывал на него глаза.

— В шахматы играете?

— Нет. В детстве отец пытался научить, но в ту пору у меня были предубеждения против всего, чему приходилось учиться.

— А в карты?

— Тоже нет. Скучнейшее занятие,

— Мотоцикл водите?

— Нет.

Гатынь внимательно поглядел на него.

— Значит, вам не нравятся математика, химия, физика. Слабо даются иностранные языки, грамматика. Частенько вам не хватает находчивости, выдержки, системы. По натуре вы скорее робки, в отдельных случаях, прямо скажем, ленивы. Разве я не прав?