Неприятной была вся история в целом, отдельные детали возражений не вызывали. Что ж, можно и съездить. Интересно узнать, что думают коллеги. Калсон в одном отношении прав — не следует принимать поспешных решений.

Он, конечно, сознавал, что приперт к стенке, что заробел, сдался, пошел на попятный. А теперь сам себя утешает, доволен, что решающий момент, когда придется сделать выбор, несколько оттягивается,

— Когда бы вы могли отправиться?

— Да хоть сейчас.

Калсон подошел к письменному столу, включил микрофон.

— Прошу оформить товарищу Турлаву командировку в Москву. На завтра.

— На сколько дней?

— Пишите — на десять.

Калсон снял трубку, набрал номер. Абонент был занят. Но Калсон не повесил трубку. Аппарат директора любой разговор по местному номеру прерывал особым сигналом.

— Алло, товарищ Лукянский? Вы не могли бы зайти ко мне?

Лукянский, как и все, в кабинете директора появился со спины, прикрывая за собой сначала одну, потом вторую дверь. Обернувшись, он увидел Турлава и замер, точно подстреленный медведь. В тот короткий миг Турлав успел разглядеть на лице Лукянского и удивление, и досаду, и замешательство, и даже что-то похожее на страх. Потом все укрыла отчужденная, официально бесстрастная улыбка.

— Товарищ Лукянский, — сказал Калсон, — КБ телефонии берет на себя проектирование иннервационных станций. Думаю, нет нужды объяснять, насколько задание это ответственно. Мне бы хотелось, чтобы вы как представитель администрации всегда были в курсе дела и оказывали товарищу Турлаву всемерную помощь, когда в том возникнет необходимость. Сам я этим вопросом, к сожалению, не смогу заниматься постоянно.

— Ясно, — Лукянский откашлялся, крякнул. Для его массивной фигуры голос прозвучал неподобающе глухо. Еще раз откашлялся, утер кулаком губы, принялся поправлять крахмальный воротничок, будто тот был ему тесен.

Вернувшись в КБ, Турлав тотчас позвонил главному конструктору телефонии Салтупу.

— Сэр, необходима аудиенция. Чем ты сейчас занят?

— Государственная тайна. Напоминаю, телефонные разговоры записываются с помощью летающих спутников.

— Требуется твой совет.

— По какому вопросу?

— По вопросу чрезвычайной важности. И главное — как можно быстрей.

— Ты точно барышня у портнихи — все тебе сверхважно, все скорей.

— Понимаешь, горит.

— Через десять минут я должен быть в Совете Министров. Оттуда прямой дорогой в Арбитраж еще на одно заседание. Может, отложим до завтра, а?

— Нужно сегодня, завтра я буду в Москве.

— Постой, ты что, не расслышал? Я же, как меню, зачитал тебе свой распорядок дня.

— Можно и после работы. Я бы заехал к тебе. На полчаса.

— Это другой разговор. — Но и теперь голос Салтупа звучал с прохладцей. — Ну, приезжай, раз у тебя горит.

— Когда?

— Когда угодно. Хоть до пяти утра.

— Спасибо. Буду между восьмью и девятью.

— Не имеет значения.

— До свидания.

— Учти, я все еще живу на даче.

— Понятно.

Теперь Турлав сидел в своем «Москвиче», и тот, клином света пронзая чернильной черноты осеннюю ночь, мчался на Видземское взморье. За иссеченным дождевыми каплями стеклом стелилось однообразное полотно дороги. Турлаву казалось, что он слышит тяжелый гуд вымокших сосен. Час был еще не поздний, но все словно вымерло — ни души кругом, ни встречной машины. Время от времени в лучах фар промелькнет бетонный столбец, пестрый дорожный знак или поднятый шлагбаум переезда.

Проехал пустынный центр дачного поселка. Оголенные ветви деревьев причудливо оплетали светящиеся фонари. Ветер трепал старые афиши, сорванные транспаранты. Киоски и павильоны, где еще недавно продавались прохладительные напитки и мороженое, бюро проката спортивных и пляжных принадлежностей стояли с заколоченными окнами. И только магазины были открыты и сквозь стеклянные витрины светились ярко освещенным нутром. И в кафе без ощутимой разницы сезона предостаточно собиралось жаждущих.

Еще один железнодорожный переезд. Названивает звонок, загорается и гаснет красная сигнальная лампочка, хотя электрички пока не видать.

Турлав опустил стекло, закурил. Усаживаясь поудобнее, резко двинулся — и кольнуло в крестец. Сырая погода, подумал. Что ж, теперь все чаще будет покалывать, побаливать. Чем дальше, тем больше. Как же иначе. От этого никуда не уйти. Отбирая для Москвы необходимые бумаги, он про себя отметил: чтобы лучше разглядеть мелкий шрифт, лист приходится держать на расстоянии. Печальное открытие. Дальнозоркость — характерная примета старости. А ему почему-то казалось, что зрение у него в наилучшем порядке.