Женщине, которую звали Смуйдрите, могло быть под сорок. Красотка в прошлом — подобная характеристика, казалось бы, вполне исчерпывала внутреннее содержание этой женщины. Она кокетничала, как девочка, строила глазки, надувала щечки, поводила плечами. Должно быть, свыкнувшись с тем, что главное ее достояние — прекрасное тело, она носила свои прелести, подобно плохо замаскированным капканам. С помощью вульгарных трюков, привлекая внимание к наиболее выдающимся частям своего тела, она беззастенчиво перехватывала исподтишка бросаемые взоры, вовлекая присутствующих в дурацкую интермедию, изображая то удивление, то осуждение, то шаловливую игривость.

Феликс Фолькович казался человеком без претензий. У него были натруженные руки, одет довольно небрежно. Говорил мало, изредка вставит в разговор словцо или фразу. Но все, что он говорил, свидетельствовало об отменном чувстве юмора и немалом жизненном опыте.

Постепенно прояснялись детали. Борис Исаакович заведовал отделом готовой одежды торговой базы, Смуйдрите работала в так называемом валютном магазине, а Феликс Фолькович был начальником станции техобслуживания машин марки «Жигули».

Что объединяло этих людей, в каких они находились между собой отношениях? Разумеется, с Ригой они так или иначе оказались связанными. Борис Исаакович закончил в Риге среднюю школу и там же получил от отца первые навыки по части торговли. Смуйдрите величала себя девочкой из Задвинья, воспоминания Феликса Фольковича были связаны с окрестностями резиновой фабрики «Квадрат». Однако не это было главное. Не было главным и то, что Бориса Исааковича влекли к Людмиле (точнее, уже привлекли) интересы вполне интимного характера. Феликс Фолькович, вне всяких сомнений, был неравнодушен к женским прелестям Смуйдрите. Однако по своей внутренней сути эта, с виду разношерстная вроде бы компания представляла собой отборное соединение. То был клуб взаимовыгодных людей: занимаемое положение у всех примерно равное, все они, образно говоря, пользовались благами с полок одного уровня. И хотя в тот момент, вполне возможно, им самим казалось, что они собрались здесь в силу своих душевных симпатий, на самом деле их связывали сугубо меркантильные интересы. Потому что меркантильные интересы в их жизни были главной осью, а вещи — главным мерилом ценности человека.

Ну, а я сама? Разве я хоть на крупицу лучше, разве и я не использую преимущества, предоставляемые мне моим положением? Разве и я у себя дома не подключилась на таком же уровне (только ли духовных интересов?) к определенному кругу знакомых, которые в нужный момент меня выручают точно так же, как и я их? Личные контакты имеют огромное значение во всех сферах жизни сверху донизу. Хочешь жить — умей с людьми ладить, тут уж ничего не поделаешь. Только ли духовные потребности заставляли меня двигаться вверх по служебной лестнице? О, здесь так легко покривить душой.

Гунар к вещам, материальным ценностям почти равнодушен. Ему никогда не хватало азарта просто зарабатывать деньги. Своими силами ему бы ни за что не купить машину. И это меня раздражает. Но была бы я счастливей, стань Гунар человеком типа Феликса Фольковича или Бориса Исааковича? Известное дело, свою роль тут играют врожденные качества. Я острее, чем Гунар, чувствую цену вещей. И вполне возможно, вещи для меня значат гораздо больше.

Ася вспомнила, с каким наслаждением она всего года два назад перебирала на полках шкафа гладкое, хрустящее от новизны и свежести постельное белье, груды мшисто-мягких полотенец и будто пенящиеся горки комбинашек. Теперь такие мелочи ее мало трогали. Сердце жаждало чего-то духовного. Все чаще дома, на работе, в гостях ее настигал один и тот же вопрос: «Ну и что?»

В очередной раз зазвенел звонок, в очередной раз Людмила подскочила со стула, бросилась в прихожую.

— Это он! — воскликнула она с каким-то особенным воодушевлением,

— Повышенные обороты требуют хороших тормозов, — бойко философствовал Борис Исаакович. — Вся беда в том, что тормозящие устройства подчас не отвечают скорости, которую мы развиваем.

Словно в подтверждение своих слов, он поднял опрокинутый Людмилой в спешке хрустальный бокал. По скатерти расползлось алое пятно. Пока Смуйдрите кое-как устраняла возникший беспорядок, Ася с мрачным равнодушием взирала на испорченную скатерть. У себя дома залитые скатерти она обычно заменяла новыми. Из принципа.

Украдкой поглядела на часы. Мелита заметила, бросила на Асю вопросительный взгляд. Та кивнула, что должно было означать «скоро», и тут в комнату вошла Людмила с новым гостем.

Этого человека я уже где-то видела, да, несомненно. Лицо смуглое, бритая голова, седые усы. И глаза знакомые. Если только я не путаю его с актером, который в «Дяде Ване» играет профессора Серебрякова. Как это обычно бывает, когда человек кажется знакомым и не сразу вспомнишь — откуда, в ней проснулось любопытство. Роста он был среднего, но казался выше, потому что был строен, хорошо сложен. Будто назло жаре, на нем костюм, накрахмаленная сорочка и даже галстук. На фоне небрежно одетых мужчин это впечатляло.

Людмила сразу перестала форсить и кудахтать, все это как рукой сняло. Теперь она разыгрывала из себя глубокомысленную и важную особу, примерно так, как маленькие девочки, обрядившись в платья и туфли старших сестер, разыгрывают из себя принцесс: брови высоко подняты, ресницы опущены, на губах застывшая улыбка. Интересно, что в этом было более комично — явное ли смущение Людмилы или ее чрезмерное усердие?

Но что происходит с Мелитой? Фантастика! Уж не рехнулась ли она!

— Позвольте представить, — сказала Людмила, — доктор Николай Смилтниек.