— Я думаю...

— Выкладывай свои аргументы. Скажи, стоит ли любовь того или нет? Может ли человек в нашем возрасте, устраивая судьбу, принимать в расчет столь несерьезный и переменчивый фактор? Не так же ли наивно пытаться строить на фундаменте любви жизнь, как, скажем, пытаться к лунному мосту приделать балюстраду? Скажи, как долго можно быть глухим и незрячим, как долго можно закрывать глаза на взаимные недостатки, не замечать взаимных слабостей? А потом? У каждого свои изъяны и ошибки. Да ты никак окривела, в один прекрасный день тебе заявит твой супруг, и будет прав. Я же скажу: а ты, мой милый, окосел. И тоже буду права. Мы оба правы, но после этого возможна ли любовь? В лучшем случае будем терпеть друга друга по привычке. Или ты веришь, что можно знать недостатки и, несмотря на это, любить? На слепоту, наивность надежды плохи!

Словоизвержения Мелиты внушали ей беспокойство. Интересно, куда она метила? Такая горячность связана с чем-то конкретным и личным, не иначе. Что-то за этим скрывается? Догадки распаляли любопытство, нашептывали всевозможные предположения, однако рассудок их тотчас отвергал. А не уловка ли это? Не собиралась ли Мелита всучить ей пуговицы, от ее же платья тишком отрезанные? Было бы напрасно отрицать, что подобные рассуждения и самой Асе давно не давали покоя, быть может, и не в столь законченной, категоричной форме. Но вот теперь эти мысли, высказанные устами Мелиты, обрели свой четкий смысл и контур. Слушая Мелиту, она совершенно определенно ощутила, как где-то внутри опять вспыхивают искорки неприязни. Пустопорожняя болтовня, не больше. На уровне школьного диспута «что такое любовь».

Потом она немного успокоилась. Нет, навряд ли это неприязнь. Самый настоящий страх. С замиранием сердца она ждала, не упомянет ли Мелита Гунара. Все равно в какой связи. Детали не имели значения. Пугала сама возможность, что Мелита как-то упомянет Гунара. Но Мелита все сказала, и, судя по наступившему молчанию, добавлений не предвиделось.

— Почему ты молчишь? — Мелита взглянула на Асю поверх спинки кровати.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Как тебе кажется, стоит ли все затевать?

— Ты хочешь услышать совет?

— Допустим.

— Там, где речь идет о любви, советы — вещь бесполезная.

— Видишь ли, — Мелита вскинула кверху руки и, должно быть, охотясь за комаром, хлопнула в ладоши, — вчера он сделал мне предложение.

— Сделал предложение?

У меня появилась дурная привычка повторять чужие слова, подумала Ася, с помощью самоконтроля пытаясь прийти в себя после услышанного.

— Кто? — И этот вопрос неуместен, потому что ответ ей известен заранее.

— Доктор.

И опять они дружно рассмеялись.

— Серьезно?

— Совершенно серьезно.

Ей хотелось сказать: сделал предложение после недели знакомства. Но вместо этого почему-то воскликнула:

— Но у него же четверо детей!

— Четверо.

— А у тебя Варис.

— Пятый.

— И что ты ответила?

Теперь смеялась только Мелита. Смеялась упорно, долго, неестественно.

— А как по-твоему, что я могла ответить?

Ася не отрываясь смотрела на Мелиту.

— Я задала ему тот же вопрос, что тебе: стоит ли все начинать? Нет, моя милая, я, конечно, немного шальная, однако не настолько.

Она была полна разноречивых чувств. Пока же думала главным образом о том, как скрыть от Мелиты свою растерянность. Хотя о случившемся Мелита рассказала чуть ли не с насмешкой в голосе, но сделанным ей предложением она, несомненно, гордилась.

Предложение! Странное слово. Да и вообще разве в наше время делают предложения?

Она в самом деле не знала, как себя вести. Ее так и подмывало любопытство. Худая, длинноногая девчушка из интерната была в ней прямо-таки ошарашена новостью. Не тот ли сейчас момент, чтобы, как в юности, в порыве сердечной близости сдвинуть головы, пошептаться, обняться, поделиться тайнами? Разумеется, ей не терпелось узнать как можно больше. Третейская объективность — все это вздор. За каждым вопросом «а что было потом?» таится ненасытная жажда залезть в чужую душу.

Однако тут же заговорило и самолюбие. Слова Мелиты чем-то задели ее. Как будто были направлены против нее. Слишком она горда и тщеславна, чтобы никак с собой не связывать все происшедшее. Но если она и чувствовала зависть или неприязнь, все это могло быть лишь результатом какого-то душевного выверта или чисто женского смятения, а не открытого недоброжелательства. Не мог же доктор всерьез вызвать в ней ревность или что-то вроде этого. Смешно об этом говорить.

Скорее всего ей не понравился тон Мелиты. Небрежностью та прикрывала свое торжество. Не совсем, быть может, торжество, а нечто такое, чего сразу и не определишь. Теперь Мелита говорила с чувством превосходства. Неужели они поменялись ролями?

— Видно, придется вставать. — Асю всегда раздражали чужие разглагольствования. — Не спеша соберемся, оплатим счета.

— Нет, честное слово, я чувствую себя виноватой.

— Не надо повторяться, милая Мелита. Это самое интересное утро за всю нашу поездку.

К неоконченному разговору они не возвращались, однако попытки Мелиты держаться «как ни в чем не бывало», а равным образом и беспокойная рассеянность Аси говорили яснее слов — мысли кружили путями, которые словам были заказаны. И поскольку их внимание (по крайней мере какая-то часть его) было далеко от того, чем они теперь занимались и о чем говорили, то и суетливые сборы сразу приобрели характер показной и механический. Долго и подробно обсуждалось, кому из них первой принять душ: Мелита любила умываться не спеша, обстоятельно, Ася — проворно и быстро. Но тут Ася в знак особого расположения решила настоять, чтобы Мелита пошла первой, однако Мелита проявила еще большую настойчивость, категорически отказалась от предложенной чести, пуская в ход такие аргументы — «ну как ты можешь» или «ты хочешь, чтобы я тебя упрашивала».