Водяры за вечер выжрал за двоих, а ведь так и не вырубился и не сблевался, а когда Андрюха до дому его довозил, в машине рта не закрыл, власть доругивал.

Такой вот нынче напрасный мужик объявился повсеместно. Ворчать ему бы только с утра до вечера промеж телевизора. Андрюхе некогда телевизор смотреть, потому будто в другом мире живет. Потому и выживает. Ящик же этот говорящий для того и придуман, чтоб люди чужими жизнями жили в душе, тогда тело ворочается как бы само по себе без всякой пользы — руки-ноги туда, а душа, она от ящика отлепиться не может. И человечек как в гололедицу: суета есть, а дела нет.

А дело, что с прудом да рыбешкой, — это разве ж для себя Андрюха затеял? А вот и нет. Для братана своего беспутного и несчастного. Санькина затея насчет того, чтобы к морю податься, — это же чистый понт. Ну даже если и купит, жить-то на что будет? Ему ж не просто жить надо, а в обнимку с водярой. И надолго ли хватит «зелененьких»… Чего там говорить! Вот и задумал Андрюха настоящее дело для братана…

С экскаватором договорился по дешевке и с плотниками, чтоб не только домик аккуратненький поставили для Саньки на берегу пруда, но и пруд будущий обгородили с впечатлением. Пусть не у моря. Но у воды… Сиди себе командуй, собирай деньгу с бездельников. Вроде бы даже и начальник какой-никакой. Притом сам себе хозяин. А если, по счастью, бабенка какая объявится, то и настоящий дом не грех отгрохать на бережку, чтоб и с хозяйством, коль захочется.

На то на се половина «зелененьких» дармовых — уплыла, конечно. Но половина или чуть менее — осталась. И на эту свою законную половину Андрюха не претендовал. Такой уж азарт был: для себя лично всего добиться законными монетами.

Вместо одного два экскаватора приползли. Согласился. Быстрее дело сделается. Но обговорил, чтоб никаких наворотов по берегам, чтоб все разровняли… Тут и бригада столяров-халтурщиков притащилась вместе с лесом и кирпичом, как договаривались. Домик на сплошной фундамент — как-никак болотная окрестность. Короче, дело не пошло, а помчалось, к сердечной радости Андрюхи. Главная забота — успеть к Санькиному появлению, чтоб сюрприз. На! Хозяйничай! Выколачивай деньгу с любителей-рыбачков. Их, этих любителей, особенно из дачников — несметность. Где ни едешь, что ни яма с водой, сидит себе чокнутый какой-нибудь и ждет, когда ему малявка на крючок сядет. А там, в яме той, окромя лягушек да ротана-бычка, отродясь ничего не водилось.

Здесь же за рублик-другой — что? Да карп преотменный! Есть такая фирма, что развозит в специальных цистернах всякую рыбную живность и для разводу, и для отлова. Хоть карпа, хоть акулу — имей монету.

Лишней монеты, конечно, нет. И для начала уговорился с фирмой на триста килограмм трехсотграммового карпа. Да на кормежку, вонючая такая гадость, но за месяц сто-двести граммов прироста. А по нынешним местам то уже не рыба, а рыбища.

О себе, конечно, тоже не забывал. Крышу перекрыл «оцинковкой», веранду пристроил в солнечную сторону. В баньку воду подвел через мотор-насос.

Надюха-жена, как ни странно, с этих пор мордой только к болоту, понравилась ей Андрюхина придумка, и это хорошо, сумеет на братца-баламута повлиять. Да и поможет в чем… Хотя и досада. Ведь ясно же, не мытьем, так катаньем — лишь бы от мужа в отдалении. Ну и хрен с ней! Глядишь, и Саньку к своей религии завернет. Тогда за него душа спокойна будет.

Сколько раз за свою жизнь слыхивал Андрюха про всякие там человечьи чувствия-предчувствия. Вот, мол, посредь ночи бабка вдруг проснулась да зашлась сердцем про что-то худое, что будто бы в сей момент именно и произошло где-то с кем-то, кто сродни. День-другой проходит, и — на тебе! Известие. Погиб, помер, потонул, дурная кобыла копытом зашибла… Или еще как… По временам-то сравнили — точь-в-точь! Как раз когда башкой со сна вскинулась. Вдовушки военные, они вообще — и день тебе, и час назовут, когда их муженьки на землю упали, чтоб больше не подняться.

Не верил. Потому что в природе все просто и по причине. Если, к примеру, гвоздь в доску сунулся, значит, по ему молотком шарахнули, и никак иначе. Еще бывает, что одно с другим совпадет по времени, так то просто фокус жизни, такие штучки и с Андрюхой случались. По мелочи, о чем и помнить необязательно.

И ничего, ну ничегошеньки в мозгах андрюхиных не прошевелилось такого, что подсказало бы… Чтоб хотя бы настороже быть в тот самый день, когда вся его жизнь взорвалась разом и пылью обратилась. В тот самый день, когда Санька-братан из тюрьмы вернулся.

Глянул на него и ахнул только. Старик! Глаза — будто кто из них весь жизненный цвет высосал. На стриженой башке торчащие волосики впересчет. Посредь зубов дыры черные, а морда желтая, а кожа на ей вся морщинами впоперек: вот тебе и «младшенький» — так маманя при жизни любимчика своего называла…

Когда жизни взрыв готовится, то все тому взрыву в угоду складывается, будто какой мудрец мудреный каждую мелочишку наперед на бумажке просчитал и свое подлянистое «хи-хи» в роспись поставил.

Не то что в день, а именно в тот самый час, когда братец Санька у дома объявился, Андрюха запихивал в кузов «иж»-«каблучка» бидон со сметаной и не позже десяти утра должен был с ней прикатить к проходной спортклуба «Витязь», что в шестнадцати километрах от Шипулино. Не позже — и это тоже, знать, судьбой прописано было, — потому что тот, кто за эту сметанку Андрюхе монету отсчитывал на месте, холуй бандитский, он в одиннадцать уже где-то в другом месте должон быть. Потому — точно в десять. И сегодня, а не завтра. Потому что завтра сметана уже не сметана. Конечно, когда б знать, так пропади она пропадом, сметана эта…

Не шибко большой запас времени был. На одни объятия и в обхват, и крест-накрест — минуты… Потом Санькины охи и ахи на всякие домашние новины, в дом не заходя. Тыча пальцем в часы, Андрюха пытался втолковать братану, что все потом, а щас — дела… Но Санька, как шальной, козлом вокруг него… Глаза слезятся, губы трясутся… «Свобода! — вопит. — Свобода, братишка! Навсегда теперь! Все! Отпрыгал я по жизни, понимаешь! Извини уж, невмоготу. Завтра “зелень” в руки — и на юга! Не обидься! Завтра же умотаю. Нездешний я, понимаешь…»