– Люблю ее!
– повторял Вася, и лицо у него было такое, словно он сам только что узнал о своей любви и страшно потрясен этим открытием.

– А мне опять не повезло в любви, - пожаловался Левка.

– Ты, Левка, пошляк, - убежденно сказал Вася.
– В тебе нет благородства.

– Что делать? Чего нет, того нет, - легко соглашался Тучинский.- Такое воспитание.

Левке Тучинскому действительно не везло в любви: слишком вызывающе смело,.одной плавной дугой, был выписан курносый профиль верхней части его лица,слишком круглы и беззастенчивы были его голубые глаза, слишком белоснежно сверкали зубы в лукаво-заразительной улыбке.

Был в этой компании еще капитан Семаков, самый старший из них, смуглый и высокий, с задубевшим лицом старого служаки. Он вступился за Васю:

– Не заводите его, ребята. Человек влюбился по-настоящему, жениться решил. Зачем его расстраивать? Женится - сам расстроится.

– Понимаешь, Саша, - проникновенно сказал Малков, - легче жить, когда веришь во что-нибудь до фанатизма.

Я искал случая сблизиться с капитаном Мерцаевым.

– Тоже томишься, старшой?
– спросил Мерцаев и взглянул на меня по-своему: дружелюбно и оценивающе.

– Нравится мне про любовь, - сказал я с некоторым вызовом.
– С детства люблю сказки.

– По-твоему, сказки?

– Разумеется.

«Все вы пошляки!» - с комической серьезностью возмущался Вася Малков, а капитан Мерцаев подошел ко мне и, наклонясь и близко придвигая лицо с припухлостями под внимательными, заглядывающими в душу глазами, спросил:

– Так как же насчет любви?

– О ней все сказано. Как, впрочем, и обо всем. И сказано великими. Нам лучше не сказать. В Москве я видел великую актрису в великом спектакле. «Любовь! Не говорите мне этого слова, - сказала она, - потому что оно слишком много для меня значит».

– Тогда пойдем с нами!

В сиреневом саду на скамейках и аллеях светились девичьи платья, чернели артиллерийские фуражки, посверкивали погоны и спелыми вишенками перекатывались южные глаза девушек. Семаков, глядя на небо, забеспокоился, не будет ли дождя, на что Левка удивленно воскликнул: «Какой может быть дождь, когда мы гуляем?» Вася молчал и, наверное, думал о Лиле из Ленинграда.

На главной улице по голубым тротуарам двигалась медленная праздничная толпа. Короткие разноцветные строчки реклам не пытались спорить с плотной синевой вечера, а лишь скромно напоминали, что мы - в городе и можем зайти в ресторан или в кинотеатр на очередную серию «Тарзана». Разумеется, мы зашли в ресторан, и официант старой школы, работающий без карандаша и успевающий зажечь спичку, едва вы возьмете в рот папиросу,- причем делающий все это без всякого подобострастия, а наоборот, внушающий уважение, как всякий человек, хорошо делающий свое дело, - принес нам водку, икру и горячее мясо.

Я спросил капитана Мерцаева:

– Саша, правду ли говорят, будто тебя на фронте расстреливали?

Я не представлял, что у этого капитана может возникнуть такое ошеломленно-испуганное выражение лица. Глаза его смятенно забегали по сторонам, и губы нервно шевелились, как будто он не мог найти слов для ответа. Иван Семаков толкнул меня под столом ногой и громко перебил:

– Мне вот непонятно: на передовой людей не хватало, батареями, бывало, сержанты командовали, а в академию- двадцать человек на место. Почему такое?

– Не надо о войне, Иван, - остановил его Мерцаев.- Ни слова о войне.

Фронтовиками среди нас были лишь капитаны: Мерцаев и Семаков, и мы с Левкой и Васей относились к ним со скрытым молчаливым обожанием. Не полагалось в нашей среде откровенничать о своих чувствах, но как бы они ни равняли по-товарищески нас с собой, капитаны-фронтовики оставались для нас недосягаемыми образцами мужества. Им принадлежало право и говорить о войне, и молчать о ней.

На улице Семаков нарочно отстал со мной и сказал:

– Никогда не спрашивай Сашку об этом расстреле. После я сам тебе расскажу.

Наступила ночь, но она не давала здесь привычной прохлады. Небо лишь опустилось ниже и сияло всеми звездами, которые, впрочем, нелегко было увидеть сквозь огни городского сада. Толпы стали еще гуще и праздничней, будто весь город веселился по случаю торжественного события - обыкновенного майского вечера. Мерцаев спросил Васю, не пойдет ли он звонить Лиле, и теперь не было в его голосе насмешки, а, скорее, чувствовалась грустная зависть.

– Нет. Она сказала, чтоб сегодня не звонил.

«Все понятно!…» - затянул было Левка, возобновляя игру, но капитан строго прикрикнул: «Левка! Отставить!…»

Мы некоторое время шли молча, и, наверное, каждый думал о том, как хорошо иметь ее, прекрасную и близкую, ради которой только и стоит к чему-то стремиться, поступать в академию, занимать почетное место среди людей и вообще жить. Однако вскоре Тучинский спросил: «Какие будут указания, капитан?» - и предложил зайти в гости к своей знакомой, к той самой, с которой ему не повезло в любви, пообещав, что там найдутся и подруги. Мы согласились.