Володя разделся. Он стоял у кромки воды, не решаясь в нее вступить. Река была гладкая, как зеркало, в ней отражался вверх ногами берег с деревьями. Камышинки двоились. Стрекозы с синими в два яруса крылышками. И два голубоватых дымка: здесь — и там, в воде. От реки пахло тиной, цветущими кубышками, от берега — зарослями лебеды, дымом костра.

Живодуев шагнул в воду, ноги заскользили по глинистому дну, песок кончился. Чтобы не упасть, ему приходилось втыкать в податливую глину пальцы ног. Еще шаг — глина тоже кончилась, здесь уже быстредь — так у них быструю воду, перекаты называют, на дне галька с песком, пустые раковины перловиц. По грудь вода, по подбородок…

— Цыган цыганке говорит!.. — вдруг во все горло пропел Володя.

— А-хо-хо-хо… — откликнулся на берегу Рыжик; он упал на спину, дрыгая ногами в валенках.

— Ха-ха-ха… — подхватил Володя.

Под эту песенку Рыжик однажды в историю попал.

…На рыбалке дело было. Там еще высокий берег в вязах, внизу широченная быстредь, и голый такой мысик в речку вдается, к нему с берега крутая тропа. Они тут прямо против мысика переметы поставили. В конце его вязок рос. Костер сначала возле вязка жгли, тот и сгорел. Остался упругий кусок ствола с несколькими суками.

Переметы ночью лазали проверять, по очереди. Дело нехитрое: подойдешь к колу, за который переметный шнур привязан, приподнимешь переметную тетиву над водой и слушаешь рукой. Если в ответ застукает, значит, на одном из поводков судак, щука или соменок сидят, реже голавль или крупный окунь. Тогда с подсачником вдоль по шнуру — туда… Снимешь рыбу, свежего живца насадишь за губу, чтобы долго «не засыпал», — и вся забота. А на берегу тебя ждут. Костер раскочегарили, отогревайся. Рыжик дежурным был в ту ночь. Сходил он, проверил переметы, оделся быстренько, валенки напялил, шапку, фуфайку. Что ему ночь холодная? Развеселился… И решил на обгоревшем вязе покачаться. Налег на него грудью, а вяз и сыграл в сторону. Рыжик как раз в это время во всю глотку орал: «Цыган цыганке говорит…» — только его и видели. Улетел в воду головой вниз, как был, в шапке, в фуфайке, не успев сообщить, что же цыган цыганке-то сказал. Только ноги в валенках на суше торчат — штаниной Рыжик зацепился за сучок, вся остальная часть тела — в воде. Ногами дрыгает, вот-вот валенки слетят. Руками ото дна оттолкнется, голову в шапке покажет из-под воды, не успеет крикнуть: «Тону!..» — как опять под воду.

А сучок крепкий оказался, не ломается.

Они тогда большой командой рыбачили, в общий котел. Все как один на берегу валялись, похватавшись за животы. Если бы Рыжику так хорошо не подходило его прозвище, быть бы отныне Толику Опреснокову Цыганом. Однако Рыжик — он и есть Рыжик и никак уж не Цыган.

…Вот по грудь вода Володе, по подбородок. Еще чуть-чуть. Теперь он стоит уже на цыпочках.

Если смотреть с уровня воды взглядом маленького-маленького человека, мир кажется безмерно большим. Можно вообразить, что ты рыбка, густерка. Вот вынырнул ты из воды мошкой и видишь: справа и слева на темнеющих уже берегах из густых зарослей трав возносятся вверх клубы древесных крон, а вся поверхность реки, отсверкивающая небом, насколько видно далеко вниз по течению, живет, колеблется, расходится мелкими кругами, дышит. Видно: где мошка пляшет, там густерки выскакивают из воды, пытаясь ее схватить прямо в воздухе.

Внезапно внизу, у острова, сильно ударило воду, пошли по глади крупные волны. Сердце у Володи оборвалось. Может, кто купается, с острова в воду прыгнул? Володя уже и руку протянул в ту сторону, как рядом с ним раздался сильный удар жереха. Только он так суматошно колотится хвостом, глуша рыбью мелочь… Брызгами обдало лицо. Ну и нахал!

Запоздало прянули, спасаясь, десятки густерок вокруг. Заволновалась река.

Затопал валенками Рыжик на берегу.

Володя выдохнул испуг, бросился вперед головой в реку. Вынырнул, ухнул водяным. Поплыл саженками к другому берегу.

Вдруг все разом стихло. Только комарики звенят; журчит, обтекая корягу, речная струя; потрескивают ветки клена в костре.

Запоздалый одинокий плеск, и снова тихо.

На берегу Володю Живодуева пробила дрожь. От прохлады вечера, а еще больше от волнения он покрылся жесткими пупырышками. Поплясал немного вокруг костра, соображая: говорить Рыжику о соме или все же нет? Тот сомовьего плеска не видел, с берега его скрывали деревья.

Дрожь не проходила. Была у Володи в таких случаях про запас одна хитрость: расслабиться, чтобы дрожь забрала его окончательно — и вдруг разом взять себя в руки, напрягшись всеми мышцами. И все! Ну, может, не с первого раза получится, так со второго, с третьего…

Между тем Рыжик времени даром не терял, отыскал тут же, на берегу, четыре картофелины, принесенные купальщиками для печенок, но почему-то не использованные. Он, конечно, такой бесхозяйственности стерпеть не мог, теперь, разбросав угли, выкатил их палочкой из костра уже испекшимися. Они проглотили горячие картофелины, запив водой из реки.

Тут Володя и решился наконец.

Новость была столь ошеломляющей, что Рыжик не сразу даже смог сообразить, о каком острове идет речь, а сообразив, засуетился, предложил, чего Володя и боялся больше всего, сейчас же бежать за бреднем к Милюкам.

— На-ка, понюхай, — охлаждая его пыл, приставил Володя кулак к носу Рыжика. — Чем пахнет? Только скажи кому хоть слово, тогда узнаешь, чем…

Рыжик сник.

— Если кто узнает — все! Думаешь, они с нами поделятся? Сом, пока не пойман, ничей. Так? Поймают — будет их.