Семашко поудобнее устроился в седле, вытянул ноги и предался воспоминаниям. Зеленский обратился к нему с вопросом, но, не получив ответа, не стал тревожить его.

…А Семашко видел небольшой тихий сад; вот бредет он, Семашко, по глубокому снегу среди старых ветвистых яблонь и груш. Остановился под небольшой стройной яблонькой. На сердце тревожно и вместе с тем радостно: сказал ли ей конюх, а если и сказал, то выйдет ли она в сад? Ведь Семашко видел ее всего два раза в жизни.

Заскрипел снег. Семашко обернулся, хотел броситься навстречу, но так и остался стоять, протянув одну руку вперед, а другой обхватив молодую тонкую яблоньку. Да, это была Леся, такая же стройная и красивая, как эта яблонька; она боязливо оглядывалась, кутаясь в большой платок.

— Вечер добрый, — тихо промолвила она.

— Здравствуй!

Оба молчали. Семашко понимал: надо что-то сказать, но что? Все продуманные, выношенные слова вылетели из головы, он стоял и только растерянно улыбался. Потом отважился:

— Отец не кинется тебя искать?

— Он с вечера поехал к соседнему пану на свадьбу и, верно, там заночует. А как ты не побоялся сюда прийти?

— Я… я куда угодно к тебе приду. Да и чего бояться?

Леся вздохнула:

— Я как-то стала отцу говорить про тебя, а он раскричался и сказал, чтоб и думать бросила. А если твой отец узнает, что ты здесь? Ведь я полячка!

— Мой отец? Что ж ты думаешь, наши казаки не люди, что ли? Ведь и у нас в сотнях есть поляки. Честный человек всегда у нас место найдет. Лишь бы он трудился да не обижал народ.

— А моя вера?

— Мы воюем с теми, кто нашу веру притесняет. Тебя никто ни к чему неволить не будет.

Леся доверчиво подняла на Семашку глаза:

— А ты, ты будешь всегда со мной? Может быть, ты скоро забудешь меня?

Семашке хотелось обнять ее, поцеловать, но что, если она рассердится и убежит? Он сказал только:

— Леся, неужто не веришь мне? Если ты и дальше будешь так говорить, я рассержусь на тебя и…

— И что?

— И… — он не мог подобрать нужное слово, — накажу тебя.

— Какую же ты мне кару придумаешь? — лукаво улыбнулась Леся.

— А вот какую! — он порывисто привлек ее к себе и стал горячо целовать в щеки, в морозные губы, в глаза.

— Не надо, любимый мой, не надо, — легонько отталкивала она его, а потом обхватила рукой за шею и спрятала голову у него на груди.

Они опомнились лишь, когда из-за частокола прозвучал хриплый, пьяный голос:

— Кто там?

Семашко выпустил Лесю из объятий и оглянулся.

— А, это ты, харцизяка, пся крев, как ты смеешь, хлоп поганый? Гей, гайдуки, шкуру спущу! Куда вы смотрите, хамское кодло? Берите его!

Сабля сверкнула в руке Семашки.

— Ну, кто посмеет? Кому жить на свете не хочется?..

— Что ты такое говоришь? — крикнул Зеленский. — Еще с коня упадешь. Очнись.

Семашко открыл глаза.

Зеленский тряс его за плечо.

— Что с тобой? Говоришь такое, будто рубать кого хочешь. Я думал, с коня так и хлопнешься. Снилось что-нибудь?

— Привиделось невесть что, — схитрил Семашко, все еще находясь под впечатлением воспоминаний.

…Миновав перелесок, всадники встретили двух панов: Дерезу и Харленского. Те ехали жаловаться Палию на бывшего полковника Карпа Тышкевича: он отобрал у них поместье Бышев. Зеленский, выслушав их, спросил у казаков, кто здесь из Бышева и что за птица Тышкевич. Узнав, что «хорошая подлюга», он приказал ехать сперва на Бышев. Оба панка, радостные, ехали рядом, заглядывая в глаза сотнику и обещая дать крестьянам волю, лишь бы только им помогли проучить живодера Тышкевича. Небольшую крепость не пришлось даже брать — крестьяне сами открыли ворота, и Зеленский въехал во двор с перначом в руке, в знак данной ему власти.

Крестьян на сходку тоже не созывали; когда Зеленский, привязав к резной колонне коня, вышел на крыльцо панского дома, двор был уже переполнен радостной, шумной толпой. Он позвал на крыльцо обоих панов и обвел взглядом крестьян. Левая щека его, пересеченная сизым шрамом, нервно задергалась. Часто приходилось ему видеть людскую нищету, но такую не всюду можно было встретить. Перед ним стояли изможденные люди с глубоко запавшими глазами, оборванные, одетые в черные латаные-перелатанные сорочки, обутые в лапти; сапог не было ни на ком.

— Наденьте шапки, я не король, не султан турецкий и не пан. Ваше село противозаконно захватил Тышкевич, теперь по приказу полковника Палия я возвращаю село его первым владельцам, дворянам Дерезе и Харленскому.

Крестьяне, стоявшие перед крыльцом, не изъявили радости. Бросая недобрые взгляды на панов, они потянулись было к воротам.

— Не расходитесь! — крикнул Зеленский. — Сейчас с вами будет говорить пан Харленский. Давай, — кинул он пану.

Тот выступил вперед и быстро начал: