Дойдя до двери Юханнеса, я уже едва стояла на ногах от усталости.

Но, услышав его шаги за дверью, я словно сделала глоток веселящего газа и расплылась в счастливой улыбке.

— Вот ты где! — сказал он, открывая дверь и буквально втаскивая меня в комнату и сжимая в своих объятиях. Юханнес покрывал меня поцелуями — лоб, нос, щеки, губы. Я вцепилась ему в плечи, рывком обняла, опустила руки еще ниже, сжала его напрягшиеся ягодицы. Он запустил руки мне в волосы, начал ласкать лицо, шею, грудь, потом сунул большой палец руки мне в рот, заставляя меня сосать его, не закрывая глаз.

Другой рукой он расстегивал мои брюки, стягивал их с ног вместе с трусиками. Потом вынул палец из моего рта и схватил меня за волосы на затылке, заставляя смотреть на него. Глядя мне в глаза, он мучительно медленно провел пальцем по клитору и вошел в меня одним, двумя, тремя пальцами! Оргазм был такой сильный, что у меня подкосились ноги, и я упала бы на колени, не держи он меня за волосы. Я висела на его руке, издавая стоны то ли неземного наслаждения, то ли острой боли.

Постепенно Юханнес отпустил мои волосы, и я опустилась на колени. Задыхаясь, я следила, как его руки — которые могли быть такими грубыми и такими нежными — расстегивали молнию на брюках, выпуская на свободу его член. Я открыла рот, впустила его внутрь и сжала губами так сильно, что Юханнес не выдержал и застонал. Я услышала его долгое и протяжное: «А-а-а-а…»

Мы лежали в постели. Я не еще не рассказала Юханнесу о том, что мне сообщила Эльса. Я вообще раньше не упоминала ни Сив, ни других своих родственников. И только теперь решила рассказать ему о своей семье.

— Стальная Сив? — воскликнул он, еще не дослушав мой рассказ до конца. — Она была твоей сестрой? Я и не знал, что ее фамилия Вегер.

— Ты ее знал? — Я села в кровати.

— Нет. Но когда я оказался здесь три с половиной года тому назад, я слышал разговоры о ней и Элен.

Майкен ее знала. Мне кажется, Сив была для нее тем же, чем Майкен для тебя.

— Правда? Ты не выдумал все это для того, чтобы меня утешить?

— Не глупи, Доррит! Зачем мне что-то выдумывать? Я рассказываю то, что знаю. Они с Майкен знали друг друга недолго, но достаточно для того, что бы Сив помогла Майкен приспособиться к жизни здесь.

— И у нее это получилось.

— Спасибо твоей сестре.

— Интересно, а у Сив тоже была такая подруга? — спросила я.

Юханнес ничего не ответил, только посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Я тебя чем-то расстроила? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Юханнес.

Я взяла его за руку. Так мы и лежали, рука в руке, и смотрели в потолок.

— Здесь так быстро сменяются поколения, — произнесла я.

— Да, — подтвердил Юханнес. — Да.

Я поняла по его дыханию, что он борется с рыданиями. Я повернулась лицом к нему и погладила ладонью по шершавой щеке. Юханнес выключил лампу: то ли, чтобы я не видела его плачущим, то ли потому, что пора была спать, — повернулся ко мне, притянул к себе и прижал мою голову к груди. Я обхватила его руками, уткнулась лбом в грудь и закинула ногу ему на бедро, чтобы быть как можно ближе.

Утром мы проснулись в той же позе, словно двое тонущих, вцепившихся друг в друга в последней надежде на спасение — или просто для того, чтобы не умереть в одиночку.

Испытания антидепрессанта стали частью моей новой жизни. Три раза в день — утром, в обед и вечером — я ездила в лабораторию № 3, чтобы принять маленькую желтую таблетку. Это нарушило мое привычное расписание. Я не могла спокойно писать по утрам, зная, что между восемью и девятью часами мне придется одеться, спуститься на лифте вниз и проглотить эту чертову таблетку. Я не могла сконцентрироваться, а без этого невозможно было писать. Поэтому вместо того, чтобы сочинять дальше, я сидела и вычитывала старое, вносила исправления, дополняла и переписывала текст.

Еще больше меня раздражало то, что мне не доверяли, что меня принимали за маленького ребенка, способного на обман. Было унизительно стоять с открытым ртом перед медбратом Карлом, наивной сестрой Лиз или перед кем-то еще из медперсонала, как лошади на ярмарке, и под их пристальным взглядом глотать таблетки, чтобы потом услышать: «Молодец, Доррит! Жду тебя с двух до трех».

Мое чувство собственного достоинства съеживалось с каждой такой процедурой все больше и больше.

С другой стороны, у меня теперь было больше времени, чтобы писать или заниматься другими делами, потому что новый эксперимент отнимал всего десять минут три раза в день.

На встречах с Арнольдом я задавала вопрос о чувстве собственного достоинства и говорила, что эти унизительные процедуры не дают мне сконцентрироваться на работе. Я надеялась, что у него найдутся подходящие слова, чтобы помочь мне справиться с этой ситуацией, но их не было. Он только слушал и кивал, делал какие-то пометки у себя в журнале и задавал вопросы. Что-то вроде: «Что ты чувствуешь, когда пишешь?» или «Что ты подразумеваешь под словом „унизительный“?»

Тогда я начала говорить о страхе перед побочными явлениями.