А потом, где-то в Европе, встретил бабку, которая возвратилась, из концлагеря. Они полюбили друг друга, хотя это казалось почти невозможным. Она-то и привезла его Союз, она и слышать ничего не хотела о том, чтобы остаться в Венгрии – или где-нибудь еще. Она слишком любила инжир, и курортников летом, и соломенные шляпы. Деду пришлось поехать с ней, он слишком любил ее. В нашем роду мужчины всегда следуют за женщинами, даже если это грозит им бедой. Они вернулись в тот самый город, куда мы летим. Она выдавала деда за украинца из Чопа, это легко было сделать в послевоенной неразберихе. И потом – Чоп, это самая граница – Чехословакия и Венгрия, там много мадьяр. Фамилию пришлось модифицировать, получилось – Сикора. Ничего сверхъестественного.

– Действительно ничего.

– Мои дед и бабка принадлежали к враждующим режимам, но полюбили друг друга. Так что я считаю, что в жизни нет ничего невозможного. По-моему, я заговорил о нас. Теперь вы расскажите мне о себе.

Вопрос застал меня врасплох – я совершенно не знала, что рассказывать Дану. У меня не было прошлого, а то прошлое, которое я смутно помнила, – умерло вместе с несчастной Мышью. Мрачный хирург-пластик постарался над моим лицом, но так и не удосужился вылепить новой жизни. А у меня самой не было времени об этом хорошенько подумать. Но даже если бы я попыталась, то обязательно запуталась бы во вранье. Я не хотела врать. И не хотела казаться лучше, чем есть.

– Как-нибудь потом. – В самом деле, не об убитых же мною людях ему рассказывать.

– Хорошо, – неожиданно легко согласился Дан. – Мне просто хотелось побольше узнать о вас…

…Мы приземлились на маленьком аэродроме, еще пахнущем умершим летом – разительный контраст с Москвой. Сквозь треснувшие бетонные плиты рулежки пробивались стрелы пожухлой травы. Здание аэропорта было тускло освещено – почти нет рейсов, объяснил мне Дан. Возле него нас уже ждала машина – старенькие “Жигули” со вставленными ключами зажигания. Дан бросил спортивную сумку на заднее сиденье и деловито устроился за рулем.

– Не очень-то похоже на то, что вы не были здесь пятнадцать лет, – сказала я. – И не очень-то это похоже на спонтанную одноразовую акцию.

– Я действительно не был здесь пятнадцать лет. Но в остальном вы правы – мероприятие подобного рода требует некоторой предварительной подготовки. У меня ушло на это три дня и несколько телефонных звонков.

– Вы были уверены, что я полечу с вами?

– Нет, я не был в этом уверен. Но я очень этого хотел. Думаю, Сергей очень хороший художник.

– Почему?

– Лицо, которое на портрете… Это лицо женщины, уставшей обороняться.

– Должно быть, вы всегда видите то, что хотите видеть. Я вовсе не такая.

– Я знаю. Вы уверены в себе и чертовски красивы. У вас самое удивительное лицо, которое я только видел в жизни.

Мне сразу стало грустно. Бедный Дан, если бы ты только знал, что как раз лицо, взятое напрокат у вечности, обманывает тебя. И если бы я была прежней, ты даже не посмотрел бы в мою сторону. Я даже зажмурилась – как было бы ужасно, если бы ты не посмотрел в мою сторону. И первая, острая боль от встречи с тобой прошла, и я бы вспоминала твой затылок лишь иногда, в час предутренней бессонницы.

– О чем вы думаете?

– О своем лице. На вашем месте я не стала бы ему доверять.

– Хорошо, что вы не на моем месте…

– Судя по всему, вы привыкли, что женщины вам никогда не отказывают.

– Я не задумывался над этим.

Мы промчались по маленькому сонному городку, в котором родился Дан: одноэтажные домики в глубине дворов, широкие щербатые тротуары. Фонарей почти не было, машин тоже; все, что удалось выхватить светом фар, – известняковая кладка заборов. На окраине города – я сказала:

– Мне казалось, что мы остановимся в городе вашего детства. В вашем доме.

– Мне тоже так казалось. Но здесь уже никто не живет. Родители уехали к старшей сестре в Калининград, а дед с бабкой умерли… Дед очень долго болел и больше всего не хотел, чтобы она видела его немощным и потерявшим силы. Он накричал на нее в последний день жизни, когда она хотела подойти к его кровати. Она тогда ушла в другую комнату – к себе наверх. И больше не выходила. Она умерла в один час с дедом и даже в одну минуту. Мне всегда хотелось думать, что они умерли 6 одну минуту…

Дан остановил машину возле небольшого, ничем не примечательного дома в глубине виноградников. Он вышел из машины и долго смотрел на него.

– Это дом, где вы родились? – догадалась я. – Это ваш дом?

В окнах горел теплый свет, должно быть, была включена лишь маленькая настольная лампа. На втором этаже кто-то смотрел телевизор: синие блики лежали на сморщившихся листьях.

– Пора закапывать виноград, – сказал Дан.

– Вы ждете, что сейчас откроется дверь и выйдет маленький Дан? – спросила я.