…Это был тихий, абсолютно московский двор, в нем не было ничего от панельного оскала окраин.

Дан припарковал машину, и несколько минут мы сидели молча. Я понимала, что между этим его приездом домой и всеми другими приездами лежит непреодолимая пропасть, на дно которой сброшены трупы убитых им людей. Но Дан, кажется, совсем не вспоминал об этом.

– Пойдем, – сказал наконец он, – пойдем, я познакомлю тебя со своим домом… Уже пора.

Он вытащил из машины все, что было связано со мной и с моей историей. И мы поднялись на третий этаж.

…Квартира Дана оказалась почти такой, какой я представляла ее себе, хотя я никогда не задумывалась над этим. “Он привел тебя в свой дом, он привел тебя в свой дом…” Справившись с первым чувством слабости от этого, я принялась с любопытством изучать убежище Дана: немного небрежный порядок человека, который долгие годы живет один; много дорогих вещей, купленных в порыве симпатии, мгновенно вспыхнувшей страсти, и почти тотчас же забытых. Только одно осталось неизменным – дух Испании, о котором что-то говорил мне Серьга, сочетание приглушенного красного и глубокого желтого, кровь и песок – это был не надменный взгляд матадора, а взгляд раненного пикой быка, мир которого уже потерял ясность.

Ничего похожего я не видела никогда – простая, грубо сколоченная мебель в обеих комнатах – только очень богатый человек может позволить себе такую простоту; огромный стол без всяких письменных ящиков – должно быть, его часто скоблили ножом в каком-нибудь андалузском доме; широкая низкая кровать, стена, набитая книгами, альбомы и журналы, валяющиеся прямо на полу. Пол был деревянный – почти такой же, как в маленьком доме у моря. Доски янтарно блестели и притягивали к себе. Не хватало только католического распятия на стене, чтобы сходство с другой жизнью было полным, – его с успехом заменили два компьютера, стоявших на столе.

А на стене, возле кровати, я увидела свой собственный портрет… Было еще несколько картин – не картин даже, небрежных набросков, взнузданных изящно выполненными паспарту: все они изображали корриду. Это явно была рука профессионала (“афисьонадо”, как сказал мне Дан, человек, разбирающийся в искусстве корриды), которому скорее интересна динамика боя, а не четкие контуры его участников…

– Ты дома, – Дан легонько подтолкнул меня вперед, – ты ни о чем можешь не беспокоиться. Есть даже горячая вода и полотенца, а мне нужно сделать пару звонков. Я ведь сорвал сегодня несколько встреч…

– Прости меня.

– Нет, это ты прости меня, – серьезно сказал Дан. – Прости, что я не появился раньше.

Он сам набрал мне ванну, и я с удовольствием влезла туда, больше всего мечтая о том, чтобы он пришел ко мне.

Но он не пришел.

Я слышала сквозь неплотно прикрытую дверь, как он спокойно о чем-то разговаривает по телефону, как ходит по квартире, стараясь не потревожить меня, как позвякивает посудой на кухне.

И хотя теплая вода успокаивала, убаюкивала меня, наполняя все тело свинцовой усталостью, – оставаться одной, зная, что он здесь, рядом, было невыносимо. Я наспех вымылась, укуталась в халат, хранивший запах его тела, и выскочила из ванной.

Дан был на кухне. Он по-прежнему говорил по телефону, прижимая трубку к подбородку и расхаживая вдоль окна с огромной миской, в которой сбивал яйца, – никаких миксеров, никаких кухонных комбайнов, старенький венчик, только и всего.

Увидев меня, он прикрыл трубку ладонью и радостно сказал:

– Я делаю омлет. Будешь?

– Буду…

Я села на стул, подперла подбородок ладонью и стала смотреть на своего домашнего героя, который разгуливал по кухне босиком и в расстегнутой рубахе. Иногда он поворачивался ко мне, рубаха разлеталась, и я видела его грудь с маленькими коричневыми сосками и часть плоского живота – тогда я почти теряла сознание и сердце начинало бешено колотиться в горле.

– У тебя смуглая кожа, – сказала я.

– Я же мадьяр, – улыбнулся Дан, – с примесью южных городов – Я не забыла: мадьяр, во-первых, и старомодный человек, во-вторых…

– А в-третьих – я очень хорошо готовлю омлет с ветчиной и сладким перцем. Я звонил Пингвинычу.

С Сергеем все в порядке, ему сделали операцию. Пока он в реанимационном отделении, но непосредственной угрозы для жизни нет… Ты рада?

Я вспыхнула – конечно, я была рада, и в это же время испытала глубочайшее чувство стыда: за всеми этими передрягами, за дикой бойней в лесу я как-то совсем забыла о несчастном Серьге. А ведь он пострадал только из-за того, что я переночевала у него несколько раз…

А вот Дан – Дан не забыл. Я поднялась и поцеловала его в щеку.

– Спасибо, Дан.

– Мне-то за что? Пингвинычу спасибо. Я же говорил, что все будет в порядке. – Последних слов я уже не слышала: мы начали целоваться.

Стоя посреди кухни, я касалась голой грудью груди Дана, а он покрывал поцелуями мое лицо, подбородок, шею – несколько раз мне казалось, что я теряю сознание, я и правда теряла его, но всегда находила губы Дана… Мне хотелось остаться с ним, остаться в нем, почувствовать его тело, похожее на песок, который тонкой струйкой обволакивал меня…