Эту песню когда-то пела Южаночкина мама.

И сейчас вспомнила эту песнь темнокудрая девочка, и не одну только эту песнь вспомнила она, а и далекую южную окраину, свою красивую нежную покойную мать, всех своих солдатиков-друзей и дедушку, милого седенького, дорогого, которому, увы, силою роковой случайности придется теперь без его маленькой Южаночки провести невеселый праздник.

И Инна, видя перед умственным взором все эти дорогие ей лица, прижмурив глаза для полноты иллюзии, пела все нежнее, все мелодичнее, все задушевнее.

Словно очарованные стояли девочки, слушая этот дивный голос. В детских лицах застыло восторженное выражение. Во многих глазах сверкали слезинки.

— Месдамочки! Душки! Да что же это! — восторженно срывалось с уст восхищенной Жемчужинки. — Точно ангел небесный поет!

— Тише! Тише! Не мешай слушать! — зашикали на нее подруги.

Скрипнула, отворилась дверь. Стремительно вбежала в класс Дуся-Надин и тоже словно зачарованная остановилась.

— Кто это поет? О, как хорошо!

— Палтова, Дуся, Палтова…

— Она? Восторг! О, пой, милая, пой!

Зазвенел, зазвенел, как речка лесная, и смолк голосок. Наступила тишина. Казалось, еще реяли в комнате нежные звуки.

— Палтова! Прелесть ты этакая! Южаночка! Откуда ты так петь научилась! — И Дуся, первая нарушив волшебное очарование минуты, стремительно бросилась в угол за доской.

Град поцелуев осыпал лицо, глаза и черные кудри Инны. Ее ласкали, ее приветствовали, ею восхищались как никогда.

Девочки совсем, казалось, обезумели от восторга. А она стояла среди них и наивно хлопала своими большими милыми глазами.

— Чего они все радуются? Что такое сделала она?

И вдруг Дуся, ласкавшая ее с чисто материнской нежностью, ударила себя ладонью по лбу и, вся просияв от внезапно пришедшей ей в голову мысли, весело вскричала:

— Дети! А что вы мне дадите, если я устрою вам, что завтра же вы все разъедетесь по домам? Настолько ручаюсь за это, что сегодня же пошлю телеграммы и записки всем вашим родным!

— Дуся, Дуся! Вот-то было бы счастье! Дуся! Как же вы сделаете это, ангел! — послышались звонкие голоса, и в один миг «седьмушки», как мухи облепили свою хорошенькую папиньерку, обнимая, целуя и тормоша ее.

— Тише вы, тише, сумасшедшие! Всю прическу набок свернули! — отбивалась от них с хохотом Надин. — Все это я вам устрою и на чаек даже не попрошу ничего. Только чур! Уговор важнее денег. Слушать меня во всем, беспрекословно, а сейчас марш в музыкальную комнату. Там вы разучите со мною всю ту песенку, которую только что пела Инна Палтова, да хорошенько, смотрите у меня! А потом, потом… Слушайте только: я пошлю за серебряной бумагой, картоном и клеем коридорную нашу и живой рукой сделаем Вифлеемскую звезду. Сегодня у княгини гости, и вы всем классом пойдете к ней «колядовать», причем Инна споет ее песенку, а вы будете подхватывать хором последние строфы ее. А уж все остальное я беру на себя устроить, и, думаю, что вы все будете прощены! Только помните! Слушать меня во всем беспрекословно.

— Будем, будем слушать! Радость вы наша! Только выручите нас! — дружным хором отвечали девочки, и новой хоть и робкой надеждой засветились детские, разом заблестевшие синие, карие, серые и черные глаза.

За чайным столом, уставленным всевозможными яствами в виде печений, тортов, бисквитов, варений и прочих изделий лучшей петербургской кондитерской, сидела княгиня Розова.

Княгиня была именинница и праздновала этот день в кругу своих родных и знакомых. Нарядные платья дам и залитые золотым шитьем мундиры военных, ловко и изящно сшитые фраки штатских, веселая праздничная болтовня — это говорило о празднике, о счастье жизни и о том, что все должны быть довольны и радостны в этот день. Веселы были гости, весела была княгиня. Шумный, ни на минуту не умолкаемый разговор шел за чайным столом. Вдруг кокетливая и нарядная горничная приблизилась к хозяйке и наклонившись к ней произнесла на ухо своей госпоже:

— Ваше сиятельство. Там седьмой класс пришел и просит разрешения войти и «поколядовать». Ради завтрашнего праздника прикажете впустить?

На минуту лицо княгини нахмурилось и точно потемнело.

— Но они же наказаны. Я недовольна ими. Какая смелость, — произнесла она в забывчивости слишком громко, так что сидевшие поблизости гости услышали ее. Послышались расспросы.

— "Седьмушки" колядовать? За что их наказали? Чем провинились? Будут петь? Они, крошки? О, это интересно! Позовите их, княгиня! Это так забавно! — послышались просьбы гостей. Нечего делать, пришлось уступить княгине. Со строго сжатыми губами, но помимо воли ласково засиявшим взглядом начальница коротко приказала, обращаясь к горничной:

— Введите сюда детей, Саша.

Легкий шелест в соседней комнате. Откашливание, робкий шепот за дверью, и вот они вошли. Вошли в парадных батистовых передниках (по случаю дня Ангела начальницы и принесенных ей поздравлений поутру в зале девочки были в своей парадной форме в тоненьком, расшитом, в складочку батистовом верхнем белье). Впереди всех выступала темнокудрая девочка, очень красивая. Она держала огромную звезду, мастерски склеенную из серебряной бумаги. В центре звезды была наклеена картина, изображавшая Вифлеемскую пещеру и лежавшего в яслях Младенца Христа. За нею мерно по парам, тихие и серьезные, выступали сорок девочек со сложенными «коробочкой» руками.