Я снова услышала голос Зои, он прозвучал громко и встревоженно. Что ей нужно? Почему она плачет? Я заметила, что прохожие смотрят на меня. Я резко развернулась, раздосадованная, намереваясь крикнуть дочери, чтобы она поторапливалась.

Она подскочила ко мне, схватила за руку. Лицо ее покрылось смертельной бледностью.

— Мама… — прошептала она неестественно высоким голосом.

— Что? Что такое? — резко бросила я.

Она показала на мои ноги. А потом заскулила, как щенок.

Я опустила глаза. Моя белая юбка пропиталась кровью. Я перевела взгляд на свой стул, на котором отпечаталось ярко-алое полукружие. По ногам у меня стекали капли крови.

— Тебе не больно, мама? — задыхаясь, прошептала Зоя.

Я схватилась за живот.

— Ребенок… — охваченная ужасом, пробормотала я.

Зоя, не веря своим ушам, смотрела на меня.

— Ребенок? — вскрикнула она, вцепившись в мою руку. — Мама, какой ребенок? О чем ты говоришь?

Ее запрокинутое лицо вдруг стало расплываться у меня перед глазами. Ноги у меня подкосились. И я ничком рухнула на горячую пыльную дорожку.

А потом на меня навалилась тишина. Небо над головой опрокинулось и померкло.

Я открыла глаза и в нескольких дюймах от себя увидела лицо Зои. Вокруг ощущался безошибочный запах больницы. Маленькая комнатка с зелеными стенами. В руку мне воткнута игла капельницы. Женщина в белой блузке, пишущая что-то на карточке.

— Мама… — прошептала Зоя, беря меня за руку. — Мама, все в порядке. Не волнуйся.

Молодая женщина подошла к моей кровати, остановилась и погладила Зою по голове.

— С вами все будет в порядке, Signora, [69] — сказала она на удивительно приличном английском. — Вы потеряли много крови, но уже все позади.

Голос мой походил на хриплое воронье карканье.

— А ребенок?

— Ребенок в порядке. Мы сделали вам ультразвуковое исследование. Возникли некоторые проблемы с плацентой. Теперь вам нужно отдохнуть. Лежать, лежать и еще раз лежать. Вставать с постели вам противопоказано.

И она вышла из комнаты, тихонько притворив за собой дверь.

— Ты до смерти меня напугала, — заявила Зоя. — Я чуть не обделалась. Сегодня мне можно говорить «обделалась». Не думаю, что ты будешь меня ругать.

Я протянула к ней руки и изо всех сил прижала к себе, несмотря на торчащую из руки иглу капельницы.

— Мама, почему ты мне ничего не сказала о ребенке?

— Я собиралась, родная, собиралась рассказать тебе все.

Она подняла на меня глаза.

— Это из-за ребенка у вас с папой возникли разногласия?

— Да.

— Ты хочешь ребенка, а папа нет, правильно?

— Что-то в этом роде.

Она нежно погладила меня по руке.

— К нам едет папа.

— О Господи… — только и смогла сказать я.

Бертран будет здесь. Бертрану придется расхлебывать кашу, которую заварила я.

— Я позвонила ему, — сообщила Зоя. — Он будет здесь через пару часов.

Глаза у меня наполнились слезами, и я тихонько заплакала.

— Мама, перестань сейчас же, не надо, — взмолилась Зоя, судорожно вытирая ладошками мое лицо. — Все в порядке, теперь все в порядке.

Я слабо улыбнулась и кивнула головой, чтобы успокоить ее. Но мой мир опустел и рухнул. Перед глазами у меня стояло лицо уходящего Уильяма Рейнсферда. «Я больше никогда не хочу вас видеть. Я больше ничего не хочу слышать. Пожалуйста, больше никогда не звоните мне». Его ссутулившиеся плечи. Сжатые в ниточку губы.

Впереди меня ждали тоскливые и беспросветные дни, недели и месяцы. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой бесполезной, опустошенной, потерянной. Внутренний стержень моего «я» надломился. И что же осталось? Ребенок, который не нужен моему бывшему мужу (а он скоро станет таковым, я не сомневалась) и которого мне предстоит растить одной. Дочь, которая очень скоро станет девушкой, а та чудесная маленькая девочка, какой она была сейчас, исчезнет безвозвратно. Скажите на милость, чего еще мне оставалось ждать от жизни?

Приехал Бертран, спокойный, деловой, уверенный, нежный и заботливый. Я полностью положилась на него, слушая, как он разговаривает с доктором, время от времени бросая на Зою одобрительные и подбадривающие взгляды. Он позаботился обо всем. Я должна буду оставаться в больнице, пока кровотечение не прекратится полностью. Потом я вернусь в Париж и постараюсь вести спокойный и размеренный образ жизни до наступления осени, как минимум, когда пойдет пятый месяц моей беременности. Бертран ни разу не упомянул Сару. Он не задал ни единого вопроса. Я погрузилась в умиротворенное молчание. Я не хотела говорить о Саре.