И они растут. В течение восемнадцати лет, покоясь в своих норах, в своих нишах, погрузившись в ил и летаргию, зарываясь в неспешной церемонии еще глубже в скалу, брызгая воздух ударом плавника и вспенивая воду, постоянно пожирая соки глубины, повторяя восемнадцать лет изворотливое скольжение, которое относит их, вторично разбрасывая, на протяжении восемнадцати лет, к съедобному фрагменту, к органической материи, смешанной со взвесью, черви, сонливые или чрезмерно скученные, чтобы разорвать на куски добычу и отскочить друг от друга в беспорядочном бегстве, угри растут и меняют окраску, словно удар хлыста — период пубертации, изменяющий их хроматически — миметическая желтизна ила понемногу уступает цвету ртути, и настанет миг, когда серебристый угорь преломит первые солнечные лучи быстрым изворотом спины, сквозь толщу мутной воды несложно разглядеть веретенообразные зеркала, которые в неспешном танце множат отражения: не за горами час, когда они, готовые для конечного цикла, прекратят есть, серебристый угорь неподвижно ждет зова чего-то, что сеньорита Кальяман, равно как и профессор Фонтэн, считает процессом нейроэндокринного взаимодействия: вдруг ночью, в один и тот же миг, вся река — вниз по течению, от всякого родника — прочь, тугие плавники яростно взрезают лезвие вод: Ницше, Ницше.

Сначала фаза возбуждения, она, как весть, как лозунг, как руководство к действию: бросить заросли тростника, лужи, забыть восемнадцать лет бытия в дыре меж камней, вернуться. Какое-то древнее химическое уравнение хранит неусыпную память о первоистоках — волнообразное созвездие саргассума, соль на зубах, атлантическая жара, чудовища тут как тут, медузы-телефоны или медузы-парашюты, отупелая перчатка осьминога. Вновь обрести молчаливый грохот подводных течений — неубегающих вен океана; также и небо в ясные ночи, когда звезды, враждебные, плетущие заговор, амальгамируются единым волевым актом, не поддаваясь пересчету, отвергая классификации, противопоставляя свою бархатистую недостижимость линзе, которая собирает и выдергивает их из неба, помещая десяток, сотню в одно и тоже визуальное поле, заставляя Джай Сингха омывать веки бальзамом, что готовит ему врач из трав, чьи корни в мифах неба, в жестоких, веселых играх пресыщенных бессмертием идолов.

После, как полагает сеньорита Кальяман, наступает фаза деминерализации, угри становятся аморфными, они отдаются во власть течения, лето заканчивается, сухие листья плывут вместе с ними, порой угрей хлещет шрапнель дождя, и они, очнувшись, скользят по реке, укрываются от дождя и грозного скопища туч, деминерализованные и аморфные, они отдаются легкому наклону, что приближает их к эстуариям и к жадности тех, кто ждет свою добычу в излучинах рек, вот он, человек, охочий до серебристого угря, до лучшего из них, без труда он хватает деминерализованных и аморфных угрей, несомых течением, ни на что не реагирующих, хватает в огромных количествах, но уже не имеет ровно никакого значения, что рыбак ловит и пожирает их в великом множестве, ведь куда больше угрей проскочит мимо сетей и рыболовных крючков, доберется до устьев рек, окунется в соль, в волны прибоя, который накатывается волнами и на темную рекуррентную память; это осень, пора чудесных уловов, корзин, полных угрей, не спешащих умирать, потому что узкие бронхи сохраняют запас воды, запас жизни, и угри долгими часами извиваются в корзинах, все рыбы давно мертвы, а они все продолжают дикую битву с удушьем, нужно разрезать их на части, бросить в кипящее масло, и старухи в портах, разглядывая их, качают головами, и опять вспоминают мрачную мудрость, древние сказания о животных, в которых изворотливые угри выходят из воды и заползают в сады и огороды (такими словами пользуются в этих сказаниях) поохотиться за улитками и червяками, поесть с грядок гороха, о чем пишет энциклопедия «Эспаса», а ей-то об угрях известно все. И в самом деле, если пересыхает русло или на пути к истокам рек перед молодыми угрями встает какая-нибудь запруда или водопад, они выскакивают из воды и преодолевают препятствие по берегу, и они не умирают, а, сопротивляясь удушью, упорно скользят по папоротникам и мхам; но сейчас те, что спускаются вниз по течению, деминерализованы и аморфны, рыбаки легко ловят их, и сил у пойманных угрей хватает лишь на то, чтобы бороться со смертью, которой все равно не избегнешь, и она часами изощрено терзает их, словно бы мстя тем, другим, что в великом множестве продолжают плыть по течению навстречу кораллам и соли возвращения.

Предполагают, что Джай Сингх принялся строить обсерватории от разочарования и тоски, потому что нечего уже было ожидать ни от военных завоеваний, ни, возможно, даже от гаремов, где его предки тешились под сводом холодных звезд, когда вокруг струились ароматы и лилась музыка; небесный гарем, неприступное пространство распинало желание султана на мраморных скатах; ночи с белыми павлинами и деревенскими огнями вдали, его взгляд и механизмы, организующие холодный хаос, фиолетовый, зеленый, тигровый: измерить, вычислить, постичь, стать частью, войти, умереть не таким несчастным, встать лицом к лицу к этой пятнистой непостижимости, вырвать из нее зашифрованный лоскут, утопить в худшем из предположений стрелу гипотезы, предвосхищение затмения, сжать в умственном кулаке вожжи этого табуна сверкающих и злобных лошадей. К тому же сеньорита Кальяман и профессор Фонтэн настаивают на теориях имен и фаз, бальзамируют угрей терминологией, генетикой, нейроэндокринным процессом, от желтого к серебристому, от истоков к эстуариям, и звезды бегут от глаз Джай Сингха, как угри от ученых слов, и вот он, чудесный момент, когда они исчезают навсегда, когда по ту сторону устьев рек ничто — ни сеть, ни параметр, ни биохимия, — не в силах понять того, что не зная как возвращается к своим первоистокам, того, что снова стало атлантической змеей, огромной серебристой лентой — со ртами, полными острых зубов, с глазами, не знающими сна, — скользящей в глубине вод и уже не отдающейся на волю течения — дочери той силы, для которой на этой стороне безумия и слов-то не подыскать, — змеей, возвращающейся в первоначальную утробу, в саргассовы водоросли, где оплодотворенные особи снова уйдут на глубину, чтобы метнуть икру, чтобы войти во тьму и сгинуть в самом низу живота древних легенд и страхов. Почему, спрашивает сеньорита Кальяман, возвращение, которое обречет личинок вновь начать бесконечное восхождение к европейским рекам? Но какой смысл в этом «почему», когда искомый ответ — законопатить дыру, накрыть крышкой шипящую кастрюлю, которая варит и варит для никого, и не более того? Угри, султан, звезды, профессор Академии Наук — совсем иначе, из иной исходной точки и в иную сторону надо оперять и пускать стрелу вопроса.

Мраморные махины, холодный эротизм в ночи Джайпура, коагуляция света в закрытом пространстве, которое охраняют люди Джай Сингха, ртуть скатов и спиралей, лунные грозди среди растяжек и бронзовых пластин; но вот он, человек, инверсор, тот, что жонглирует судьбами, эквилибрист реальности: наперекор окаменелости древней математики, наперекор вышним веретенам, опутывающим нитями соучаствующий разум — паутина паутин, — султан, сраженный разногласием, в любовном порыве бросает вызов небу, а оно снова и снова раскладывает переводимые карты, и султан начинает неспешное нескончаемое совокупление с требующим послушания и порядка небом, которое он ночь за ночью будет насиловать на каждом каменном ложе, холод, обращенный в пыл, каноническая поза, отвергаемая ради ласок, которые по-иному обнажают ритмы света на мраморе и опоясывают те формы, где оседает время светил, возносятся к гениталиям, к соску, к шепоту. Эротизм Джай Сингха на закате расы и истории, скаты обсерваторий, где огромные кривые грудей и бедер умеряют изящные намерения перед взглядом, в котором сквозит суровость наказания, взглядом, выпущенному из катапульт дрожащего минерального молчания в нечто непроизносимое. Как на картинах Ремедиос Варо, как в самых возвышенных ночах Новалиса, неподвижные шестерни притаившегося камня ждут звездную материю, чтобы размолоть ее на жерновах азартной соколиной охоты. Клети света, лоно звезд, познанных одна за другой, обнаженных алгеброй смазанных фаланг, алхимией мокрых половых тряпок, маниакальная и выверенная месть Эндимиона, который жонглирует судьбами и набрасывает на Селену сеть мраморных судорог, рой параметров, которые лишат ее одежд и отдадут любовнику, что ожидает в самом возвышенном из математических лабиринтов, человеку с небесной кожей, султану, властителю мерцающих любимиц, изнемогающих под нескончаемым ливнем полуночных пчел.

Похожим же образом, сеньорита Кальяман, нечто, что словарь называет угрем, ждет, возможно, симметричную змею некого различного желания, дерзкого проявления чего-то иного, нежели нейроэндокринология, чтобы подняться из первичных вод, обнажить свой пояс саргассовых тысячелетий и попасться в руки ничего не подозревающему Иоганну Шмидту. Мы прекрасно знаем, что профессор Фонтэн задастся вопросом о цели подобного поиска, в тот самый миг, когда один из его помощников выполнит тончайшую операцию по вживлению микроскопического радиоактивного источника в тело одного из серебристых угрей, а потом отпустит того в океан, чтобы проследить таким образом пути миграции, доселе плохо картографированные. Но мы не говорим о поиске, сеньорита Кальяман, речь не ведется ни об умственных удовольствиях, ни о закручивании гаек на до сих пор слабо освоенной природе. Вопрос здесь в человеке, хотя говорится об угрях и звездах; нечто, что идет от музыки, от любовных баталий и сезонных ритмов, нечто, что аналогия видит в губке, в легких, в систоле, вот это нечто определяет, запинаясь, без отабличенных словарей направление в сторону другого понимания. Впрочем, как, к примеру, не уважать бесценную деятельность сеньоры М.Л.Бошо, которая бьется за более правильную идентификацию личинок различных безногих рыб (проходные угри, конгеры и т. д.)? Только вот до и после находится неизведанное — то, что чудесным образом видит кондор, что на простейшей атлантической массе рисует черная река угрей, неизведанное и открытое другому пониманию, которое в свою очередь открывается нам, кондорам и конгерам одной большой жгучей метафоры. (И вот тебе на — будто случайно оказывается, что только парой букв различаются эти два названия; и еще раз повторить: да, случайно — какое утешительное слово, другой порог открытия…).

Поэтому мне — опять-таки ненавистному Западу, упрямой частице, стягивающей все свои фразы — хотелось бы появиться в контактном поле, которое система, сделавшая из меня то, чем я являюсь, отрицает среди утверждений и теорем. Давайте-ка назовем тогда этого я, которым всегда является кто-то из нас, со стены неизбежной крепости давайте сиганем вниз: потерять разум — чего уж проще, дозорные на башне толком ничего не поймут, и что они знают об угрях и этих бесконечных теориях о ступеньках, по которым взбирался Джай Сингх, медленно падая на небо; потому что он не зависел от светил, как какой-нибудь поэт наших южных земель, не ратовал вместе с сеньорой М.Л.Бошо за как можно более точную идентификацию морских угрей или определение звездных величин. Я уверен — и доказательством тому только мраморные махины — Джай Сингх был с нами, на стороне угря, чертящего в полумраке планетарную идеограмму, которая приводит в отчаяние науку, рвущую на себе волосы, сеньориту Кальяман, не перестающую высчитывать миграции лептоцефалов и метящую каждую единицу кибернетической слезой, несомненно достойной похвалы. Итак, в центре индийской черепахи, надменный и забывчивый тиран Джай Сингх восходит по мраморным ступенькам и поднимает глаза навстречу урагану звезд; нечто более сильное, чем его копьеносцы, более хитроумное, чем его евнухи, принуждает его, стоящего на самом дне ночи, вопрошать у неба — а это как погружаться лицом в муравейник разъяренной методики: черт подери, ответ не важен ему, Джай Сингх хочет быть тем, кто спрашивает, Джай Сингх знает: жажда, которую утоляет вода, станет снова терзать его, Джай Сингх уверен: только, став водой, он больше не будет испытывать жажды.

Итак, профессор Фонтэн, распространившийся пантеизм, который мы обсуждали, здесь ни при чем, ни при чем и растворение в тайне: звезды измеряемы, скаты Джайпура хранят след математических резцов, клетей абстрагирования и рассудка. И я отвергаю — а вы, сеньорита Кальяман, тем временем все пичкаете меня информацией о развитии лептоцефалов — гнусный парадокс обнищания с одновременным умножением числа библиотек, микрофильмов, карманных изданий — культуру в массы. Пусть Дама Наука гуляет в своем саду, поет песни, вышивает, и черты ее прекрасны, и в руках у нее непременная прялка с дистанционным управлением и электронная лютня — какой век на дворе, мы же не беотийцы, бронтозавр давно уже сдох. Но вот ты выходишь в бессонную ночь, как то несомненно делают столько служителей Дамы Науки, и если ты в самом деле жив, если ночь, дыхание, раздумье плетут эти кружева, которые подобное определение разделяет, то, может статься, мы войдем в парки Джайпура и Дели или в самом сердце Сен-Жермен-де-Пре нам удастся коснуться другого возможного очертания человека; с нами могут случиться вещи смешные и ужасные, вдруг мы подчиняемся циклам, которые начинаются на пороге кафе и заканчиваются на виселице посреди главной площади Багдада, или наступаем на угря на улице Драгон, или видим издалека будто бы танцующую танго женщину, которая наполнила нашу жизнь разбитыми зеркалами и структуралистскими ностальгиями (и она не перестала причесываться, и мы не завершили нашу докторскую диссертацию); потому что ты не напускаешь на себя строгости, эти вещи как раз и случаются, так же как из кармана пропадают кошельки или из ванной выливается вода, пока мы болтаем по телефону, но это лишь случается с теми, кто носит кошелек в кармане, и ночь промозгла и рыжеволоса, кто-то свистит под балконом, открывается свободная зона; как, профессор Фонтэн, сказать об этом иначе, более вразумительно, как написать сеньоре М.Л.Бошо: