— Подожди, не уходи, — прошептал Нострадамус, когда Парпалус замолчал. — Я должен сразу же записать то, что ты сказал, иначе оно исчезнет.

Кот снова поднялся на задние лапы и застыл в этой неестественной позе, вытаращив глаза и время от времени подергивая хвостом. Сейчас он напоминал карикатурную статуэтку, выполненную неопытным скульптором.

Нострадамус упал на бронзовое сиденье и протянул руку к перу, торчавшему в чернильнице. Пальцы сильно дрожали, перо оставляло кляксу за кляксой. Затем, словно послушная неведомо кому машина, он начал переводить возникшие в мозгу образы в рифмованный катрен. Только поэтическими строками он мог рассказать о том, что видел, но записывать надо было быстро, пока не исчезло кошмарное видение.

Закончив писать, Нострадамус немного успокоился и поднес к глазам лист с начертанными на нем загадочными строками:

Запись получилась непонятной. Король Анголмуа — это, должно быть, Франциск I, герцог Ангулемский. Но кто воскресит этого воинственного сюзерена? Кто во имя счастья отдаст бразды правления Марсу, богу войны?

На миг он позабыл о коте, а когда вспомнил, ужас снова охватил его. Кот напоминал статуэтку глиняного божка: он по-прежнему без видимого труда стоял на задних лапах, его глаза горели как угли.

Нострадамус сглотнул, и голос вернулся к нему.

— Ларпалус, или кто бы ты ни был… — Он помолчал, чтобы голос обрел уверенность. — Кто этот Владыка Ужаса, что спустится с неба в тысяча девятьсот девяносто девятом году? И седьмой месяц — это июль или август по грегорианскому календарю? — Ему никак не удавалось заставить голос не дрожать.

Он прекрасно знал, что ответа не получит, но надеялся, что его посетит еще одно пророческое видение. То, что он увидел, ужасное и разрушительное по своей мощи, длилось всего лишь миг. Он закрыл лицо руками.

— Нет, нет! Снова он!

Долго оставался он так, потом оторвал пальцы от лица, взглянул на кота и промолвил, стараясь следить за интонацией голоса:

— Это он, он Владыка Ужаса? Это Ульрих?

Вместо ответа кот перестал сверлить его взглядом, опустился на четыре лапы и снова замяукал. Потом повернулся, прыгнул на потертый диван, а с него — на подоконник. Красный огонь в глазах потух, и он бесшумно растворился в темноте среди крыш, освещенных луной.

Бледный как смерть Нострадамус слушал в тишине, как оглушительно колотится в груди сердце. Он взял было со стола листок, на котором писал, но снова уронил его и потер опущенные веки большим и указательным пальцами. «Нет, это слишком жестоко». Он представил себе человечество 1999 года во власти Ульриха, этого воплощения жестокости и зверства. Этого нельзя допустить. Он должен разрушить коварные планы того, кто был некогда его учителем, а теперь стал непримиримым врагом. Только он, Мишель Нострадамус, сможет отвести угрозу вторжения Владыки Ужаса. Однако для того чтобы это осуществить, ему придется проникнуть в царство Абразакса и, возможно, остаться там навсегда. Нечего и пытаться сделать это в одиночку.

Ему сразу вспомнились трое, которые, как и он, обладали способностью двигаться в другом измерении. Все они были некогда его заклятыми врагами. И, тем не менее, он в них нуждался. Сейчас он постарается вызвать их образы в памяти с максимальной точностью. Он представил себе всю свою жизнь, отыскивая лица тех, кто ненавидел его со всей силой и страстью.

За окном раздалось отдаленное кошачье мяуканье. Нострадамус сжал в пальцах давешнюю лавровую веточку и встряхнул ее, одновременно взывая к образам своих ненавистников сквозь барьеры времени.

По главной улице Монпелье, поднимая облако пыли с мостовой, давно не видавшей дождя, с грохотом катила карета. В этот час давал о себе знать провансальский зной, особенно удушливый жарким летом 1530 года, и неспешно проезжавший экипаж без опознавательных знаков привлек внимание разве что пары торговцев, дремавших за прилавками. Подняв головы и проводив карету глазами, они снова погрузились в сон.

Карета остановилась возле таверны, у которой рядом с обычной веткой плюща на вывеске красовалась засушенная голова дикого кабана с вытаращенными глазами. Вывеска гласила: «Ла Зохе», но ничто не указывало на значение этого загадочного названия. Услышав ржание четверки коней, господин Молинас отодвинул занавеску кареты, осторожно выглянул наружу и облегченно вздохнул. Путешествие кончилось. Он был измотан тем, что ему пришлось провести более пяти часов в тряской карете, сидя на жесткой скамейке без подушек.