Их разговор прервал грохот запряженных лошадьми телег с привалившимися к бортам больными. Неподвижный воздух и зной, от которого с грязной мостовой поднимались облачка тумана, только усиливали смрад внутри палатки.

Телеги были полны полуобнаженных тел, обезображенных бубонами. Возможно, кто-то из заболевших уже умер, но отличить мертвого от живого было трудно: все они были одинаково бледны. Единственным признаком того, что больной еще жив, был неистовый кашель, разрывавший грудь и заставлявший тело неестественно корчиться.

Сразу стало ясно, что на всех умирающих не хватит подстилок. Добровольцы из отряда сопровождения, которых на провансальском наречии называли alarbres, в длинных белых балахонах, с висящими на шеях склянками с эссенциями амбры и мускуса, норовили сгружать больных повсюду. Рабле протестовал, волновался и сопротивлялся изо всех сил.

Когда Мишель тронул его за плечо, он вздрогнул и сердито крикнул:

— А тебе чего?

— Принимай больных, даже если не хватает подстилок. Наша забота сейчас — не живые, а мертвые.

— Что ты имеешь в виду?

Мишель указал на другую телегу, стоявшую в глубине площади в ожидании мертвецов:

— Мы продолжаем хоронить трупы под тонким слоем земли. По-моему, общие могилы надо посыпать известью. Не так уж необходимо иметь достаточное количество подстилок. Они такие грязные, что неизбежно станут источником заразы. Хватит чистого покрывала, по одному на каждого больного.

Рабле посмотрел на него, разинув рот.

— Ты что, и вправду веришь, что чума распространяется по воздуху и при контакте? Ни одна из школ этого не придерживается, кроме твоего Ромье. Наверное, чума — все-таки кара Божья за страшное оскорбление, нанесенное Папе, когда ландскнехты захватили Рим.

— Бог не разносит болезней, — с жаром перебил его Мишель, тряхнув головой, — иначе это не Бог, а дьявол. Слушай, ты сказал, что я на практике могу применить свои идеи. Ты говорил серьезно или шутил?

Рабле на секунду смешался, потом небрежно махнул рукой.

— Я говорил серьезно. Делай что хочешь. — Краем глаза он следил за alarbres, которые, воспользовавшись тем, что он отвлекся, начали снимать с телеги больных. — Эй, вы, подождите!

Мишель вышел из палатки и узкими улочками, мимо запертых ворот, направился к гостинице «Ла Зохе». Там двери тоже были на замке. Он стал стучать, пока не услышал сверху разгневанный голос:

— Уходи, Мишель! Мы не принимаем клиентов, пока все это не кончится. Как можно заниматься любовью в такой момент?

Это была Коринна. Мишель удивился и отошел на несколько шагов назад, пока не увидел девушку. Она выглядывала из-за двери, выходящей на балкон.

— Коринна, ты должна нам помочь! — крикнул он. — Поставьте с подружками на огонь кастрюли с водой, прокипятите все простыни, какие найдете, и отнесите их к собору. Поняла?

Изумленная Коринна вышла на балкон.

— Зачем это нужно? Говорят, что чума — это кара Господня за наши грехи.

Мишель не смог сдержать улыбку:

— Если бы дело обстояло так, вы бы давно все перемерли.

Он знал, что фраза получилась парадоксальной: проституция, которую теоретически все осуждали, на практике считалась грехом только у немногих протестантских святош. Сам Франциск I содержал немалое количество так называемых придворных служительниц радости, призванных утолять страсти приближенных короля. Командовала этим отрядом госпожа Сесиль де Вьефвиль.

— Прошу тебя, сделай, что сказано. Весь город будет тебе благодарен.

Коринна немного подумала и кивнула.

— Ладно, мы принесем простыни, как только они высохнут.

Довольный, Мишель отправился дальше, но путь его лежал не к площади Сен-Фирмен. Он обогнул здание медицинского факультета и оказался на довольно широкой улице, ведущей к кафедральному собору Святого Петра.

Ужас охватил город, и узкие улочки, освещенные вечерним солнцем, были пусты. Мишель не испытывал грусти. Ему впервые представилась возможность показать, чего он стоит, и применить знания, полученные за годы путешествий и не самых безобидных чтений. Теперь уж он отыграется. С детства он постоянно чувствовал особый статус еврея, пусть и крещеного. Его отец приспособился к христианской вере, сам он ее скорее прочувствовал, а его брат Жан и другие братья стали просто фанатиками. Однако это не спасало его от отчаянной тоски, когда ему случалось выехать за пределы той части Прованса, где мягко правил папский легат. Там уж оскорблений, сыпавшихся на головы тех, кто принадлежал к вере его предков, он наслушался сполна.

Самыми ужасными с этой точки зрения были религиозные праздники во Франции, да и во всей Европе. Даже в самых отдаленных местах ни одна процессия в честь святого не проходила без того, чтобы не ранили, а то и не убили какого-нибудь еврея. Обычно старейшего из них просто побивали камнями ребятишки, которые едва могли удержать над головой булыжник. Бывало, что, наоборот, выбирали самую молодую и красивую девушку, раздевали донага, сажали в бочку, катили до реки, а потом сбрасывали в воду, где она, как правило, тонула.