Джуди улыбнулась, села за пишущую машинку и нажала на клавишу регистра. Бен наклонился над ней и снова нахмурился, видя свой почерк.

– Здесь я очень торопился. Несколько слов слились вместе. Знаете, Давид тоже так писал. Это неприятнее всего. Он был образованным человеком и отлично писал, но иногда волновался или спешил и тогда писал неряшливо, как я в этом месте. Что ж, хотя бы в этом мы с Давидом похожи. Иногда он писал слова слишком плотно друг к другу, и мне потребовалось полчаса, чтобы разобрать их значение. Даже самая незначительная ошибка может изменить значение целого предложения. Как здесь, например…

Бен взял карандаш и вывел ряд букв на самом верху страницы: БОГАНИГДЕНЕТ.

Конечно, это легко разобрать, но привожу как пример того, на какие препятствия я наталкивался, переводя Давида, писавшего на арамейском языке.

Джуди внимательно взглянула на надпись Бена и произнесла:

– Бога нигде нет.

– Вы уверены, что Давид имел в виду именно это? Взгляните еще раз. А может, он хотел сказать, что Бог отсутствует в какой-то определенный момент?

Я приступил, к своей учебе у Елеазара с затаенным страхом. Я боялся не трудных лет или жертв, ожидавших меня, провала я тоже не страшился. Одно тревожило меня больше всего – стану ли я достойным учеником.

Раввин Елеазар бен Азария был одним из действительно великих и одаренных законников, к тому же он стал всеми признанным учителем. Он был членом синедриона [24] , фарисеем [25] и набожным человеком. Елеазар жил просто и скромно, занимался сыроделием, дабы содержать себя и семью. Он облачался в одежды простого человека и носил тфилин [26] не дольше, чем его соседи. В отличие от некоторых коллег, громко молившихся на улицах, Елеазар вел себя тихо и сердцем общался с Богом. Он знал букву закона лучше любого другого и творил дух закона посредством своего ума и ежедневным поведением.

Ему было суждено стать моим учителем.

Подобно большинству раввинов, Елеазар всегда брал двенадцать учеников. Мы оба были младшими из них. Мне с Саулом дали приют в заброшенном складе за домом, чтобы мы всегда были под рукой. Из оставшихся десяти учеников трое жили в родительских домах, трое – у родственников, а четверо – в комнатах верхнего этажа дома, раввина. Жена Елеазара.

Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Но ведь это значительно меняет смысл. Ладно, если не сможете разобрать мои каракули, крикните. Тут есть места с очень неразборчивыми словами, но точно такие я встречал в папирусе Давида.

– Похоже, скучать мне не придется.

– Если вам что-то понадобится, кухня рядом, а ванная комната вон там, напротив. Я пойду в свой кабинет, хорошо?

– Хорошо. Желаю удачи.

Бен изучал полки с книгами, ища, что почитать для собственного удовольствия, как в дверь постучали. Это был сосед-музыкант в желтом пончо из пластика. Он весь промок.

– Привет, старик, – сказал он. – У меня кое-что есть для тебя. Сегодня днем я спустился вниз как раз в тот момент, когда почтальон собирался опустить в твой ящик еще одну желтую бумажку. Я догадался, что тебя нет дома, а если тебе принесли что-то заказное, значит, это, стало быть, важно. Поэтому я расписался за тебя. – Он достал тяжелый конверт, который держал под мышкой. – Иначе тебе пришлось бы ждать до понедельника, верно?

Бен ничего не ответил, он лишь смотрел на знакомый почерк и израильские марки.

– Слушай, извини меня за то, что не принес его пораньше, но я торопился в тот момент, когда расписывался за тебя. Ты извинишь меня?

– Что? Пустяки, все в порядке. Просто отлично! Я весь день сидел дома и ждал как раз этот конверт, но, скорее всего, не слышал, как стучал почтальон. Большое спасибо! Я твой должник.

– Забудь об этом. Спокойной ночи.

Дверь уже закрылась, но Бен долго стоял и смотрел на конверт.

Сердце у него билось все быстрее.

Руфь кормила и одевала нас за отработку. Поскольку у нее не было дочерей, на мою долю выпала неприятная обязанность наполнять баки водой из колодцев. На Саула возложили обязанность содержать старый дом в хорошем состоянии. Еще четыре ученика помогали Елеазару в сыроварне, когда мы не находились в храме. Нам пришлось выносить крепостное положение многие годы, ведя жизнь покорнейших слуг безо всякого вознаграждения, ибо такая цена требовалась, чтобы стать законником.

Сначала я спал на циновке, всматривался в темноту нашего крохотного помещения и давал волю слезам. Впереди меня ждала полная неизвестность, широкая и бесконечная пропасть, которая вселяла такой страх, что я, маленький мальчик, в сердцах воскликнул: «Господи, достоин ли я этого?».

Больше всего я скучал по Магдале. Мне снился дом отца у озера. Во снах я помогал отцу растягивать сети под знойным солнцем, слышал его хриплый смех. Мне не хватало объятий матери, сладкого запаха меда и ячменя, витавшего вокруг нее, мне не хватало ее слез, которые появлялись, когда она слишком много смеялась.