За столиком Валвиктыча сидели два незнакомых мне мужика близкого к пенсионному возраста. Одного я знал – он тренировал в СКА детскую команду годом младше нас, я даже вспомнил его фамилию – Лабудов. Его сын по прозвищу, естественно, Лабуда играл в той команде и подавал большие надежды. Однако позже я ничего о нем не слышал. А вторым оказался дядька, работавший в «Зените», тот самый, который был мне обещан. Сайпанов представил меня по-серьезному – как одного из своих лучших учеников, из которых, к сожалению, ничего путного в спортивном смысле не вышло. Я на него не обиделся: Валет был прав – он вбухал в таких как я массу нервов, трудов и времени, а мы в самый ответственный момент, когда надо было проявить себя и перейти на более высокий уровень, когда засветило во взрослые профессионалы попасть, смалодушничали, махнули хвостом и сменяли шило на мыло. А то раньше мы, понимаешь, не знали, что хоккей – травмоопасный вид спорта…

– А я тебя помню, – сказал Лабуда-старший. – Стойка у тебя правильная была, паучья. И реакция для ребенка – будь здоров. С фартом, правда, помнится, проблемы имелись, но это от человека не зависит… И где ты теперь?

Я объяснил. Учеба, гибель родителей, служба по контракту на войне с горцами, теперь вот журналистские перышки затачиваю, вроде получается, хотя специального образования и нет…

Он слушал и кивал, но я понимал, что, завязав со спортом, никакого интереса я для него не представляю. Один из сотен неудачников, начавших жизнь с большой ошибки… Зададим мальчику вопросы, как дань вежливости, и сделаем вид, что серьезно заинтересованы…

Люди, связавшие жизнь со спортом, – это такая же особая каста, как журналисты, менты и хакеры. Они крайне неохотно пускают к себе посторонних.

– А ваш сын в какой команде играет? – в свою очередь поинтересовался я. – Его, по-моему, Олегом звали, верно?

– Олег, точно! – Лабуда-старший посмотрел на меня с симпатией. – Олег сейчас в Штатах, у него трехлетний контракт с «Чикаго». Две недели назад «Кубок Стэнли» в Питер привозил, в Ледовом дворце целую церемонию устраивали.

О как!.. А я сию примечательную спортивную новость благополучно проворонил, слежка за неверными женами была в этот момент для меня важнее.

И вообще, надо сказать, все идет свои путем, как и положено. Главные занятия отодвигают на заднюю парту второстепенные. Чем дальше течет жизнь, тем больше уходит из моей жизни хоккей. Становится чем-то вроде этой грандиозной стройки на Марсе, которая мне совершенно до лампочки и которая всплывает в памяти только в те моменты, когда я вспоминаю воспитательницу Яну, без преувеличения спасшую меня в прошлом году. С тех пор мы с нею и не виделись. Но так, думаю, и должно быть. Это честно и по отношению к Кате, и по отношению к самой Яне.

Реклама на панелях сменилась высоченными черными мужиками, кидающими оранжевые мячи в корзины. Тут же появился звук. Пошла программа новостей заокеанской национальной баскетбольной ассоциации.

Валет постучал меня по предплечью:

– Ты, Вадим, спрашивай Палыча, пока хоккей не начался. Баскет он не любит…

И я начал спрашивать Палыча. Первым вопросом было, не против ли он диктофона. Он оказался не против, только поинтересовался, будет ли польза от диктофона в таком шуме.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – сказал я. – Там стоит остронаправленный микрофон и система подавления посторонних шумов. Вот о чем бы я хотел от вас услышать…

Я поведал, что за великолепную книгу намерен писать и что мне конкретно от него нужно. Об Антоне Константинове в моей речи, разумеется, не упоминалось – Палыч сам должен был выйти на него. Врал я увлеченно, с энтузиазмом и фантазией. По крайней мере, он поверил и, разгоряченный очередным бокалом «Хейнекена», принял мою затею с еще большим энтузиазмом, и мне оставалось только настроить диктофон и слушать, слушать, слушать… Он был потрясающий рассказчик, и у меня даже мелькнула мысль, что на пенсии, если доживу, я обязательно возьмусь за такую книгу, и рассказ его мне еще пригодится.

Палыч был помощником главного по физической подготовке, а физика это физика, если физики нет, то и техника не поможет, обыграешь защитника, два метра пробежишь, глядь, а он тебя уже и настиг. А там подкат или пуще того – толчок в плечо, и вот ты уже без мяча, носом в газон, а он тебе негромко пару ласковых, за какие на городских улицах в морду дают…

Но и выгоняют тренеров по физике чаще прочих. Физика – вещь прикладная, на место уволенного сразу замена отыщется…

Как я понял, Палыча уволили из клуба для того, чтобы прикрыть чью-то административную задницу (тут он обошелся без конкретностей), но, даже если он и остался обиженным, в рассказ его обида не прорывалась. О футболистах же он и вовсе говорил только добрые слова. Послушать его, так «Зенит» – просто скопище сплошных талантов, и клубу давно пора Лигу чемпионов выигрывать. Тут я против ничего не имел – сам «Зенит» люблю, – и при моем непрерывном поддакивании Палыч разошелся еще пуще…

Наконец, среди прочих, он вспомнил и АНТа-25.

Я тут же насторожил уши.

АНТа назвали великолепным нападающим, удар у него был поставлен и с правой, и с левой, но особенно парню удавалась игра головой. Жаль, крестообразные связки его подвели, а то бы ой как далеко пошел. «Золотую бутсу» бы наверняка завоевал, и не раз! А головой у нас только Виталий Старухин умел так бить, был такой игрок в прошлом веке, в донецком «Шахтере» играл. Кстати говоря, позиционное-то чутье у АНТа было не слишком развито, похуже, чем у многих, но выпрыгивал он очень высоко и умел защитников в воздухе перевисеть. В общем, от бога забивала был. С ним, помнится, хохма получилась… Шло чествование команды после золотого сезона, ну и поднабрались слегка ребята, подначки пошли, кто-то АНТу сказал, что он, наверное, в шипы бутс пружинки вставляет, иначе так прыгать просто невозможно. Ну вот… А парень уже хватил слегка, завелся, заявил, что он и без бутс и не на футбольном поле может выпрыгнуть дай бог всякому, что у тебя самого пружинка в одно место вставлена, а он просто-напросто умеет летать. Как птица, спросили… Нет, говорит, не как птица, но летает, и готов был уже поспорить с кем-то на пару пузырей, да только хмель, видно, вылетел из башки, и одумался спорить, хрен вам, говорит, это мой огромный секрет для маленькой компании. Спьяну мужики до чего только не договорятся. Один у нас как-то поспорил, что двадцать пеналей из двадцати Гурову положит. Когда протрезвел, опомнился, да поздно было. Ну ладно, собрался мужик, бил очень аккуратно, двенадцать в сетку положил, а тринадцатый в штангу отправил – наверное, про несчастливое число подумал… А несчастливое число – это мастерством не взять, это только фартом обойти можно, а фарт – это фарт, его не купишь, его господь или дает, или не дает…