Однако, обведя взглядом магазин, он с недоумением понял, что народ, разбившись на кучки, увлечённо листает свежеприобретённые материалы и делится впечатлениями.

Решив не церемониться, Фридрих подошёл к давешнему старичку в картузе и заглянул ему через плечо. Старикан его заметил, но воспринял его жест как должное. Он даже подвинулся, чтобы подошедшему человеку было удобнее смотреть.

– Не, вы только представьте себе, а?
– возбуждённо зашептал он, тыча длинным жёлтым ногтем куда-то в середину страницы, - что Дмитрий Сергеевич-то наш выдал! Вот так в открытую всё и говорит!

Власов вгляделся и разобрал: "Неизбежная - более того, ожидаемая и заметная уже в ближнем временном горизонте, - имплозия внешних контуров единства пангерманоморфного ареала ставит перед исторически-ответственной частью интеллектуально-полноценных страт ингерманландского субэтноса задачу реинтеграции подлинно германских элементов на основании ахронического образа немецкости, взятой per se..."

– Тоись, значит, конец, - у старичка театрально заколыхались руки, - совсем, значит, скоро... Райхсраум-то ихний того, сдуется, стало быть... Прямо вот так и пишет... С ума сойти...

Власов напрягся: театральные приёмчики старичка ему не понравилась.

– С чего бы это вдруг?
– не слишком дружелюбно спросил он.

– Да тут же всё написано, - старичок продолжал тыкать пальцем в книгу, - всё разобрано... Дмитрий Сергеевич - он знает... Вы, я извиняюсь, у нас новенький, - покровительственно добавил он, - нет-нет, не спорьте, я вижу...
– Власов и не думал спорить, но старичок, азартно тыча пальцем в буквы, всё напирал на него: - Так вы сначала первые труды его почитайте, ранние, они вам попроще будут, подоступнее... а это уже для тех, кто понимает...

Власов и в самом деле понял. Похоже, почтенный академик, пользуясь попустительством российских властей, издаёт под видом научной литературы книги с политическими намёками, понятными тем, кто навострился читать эту белиберду и знает, как на их птичьем языке называются те или иные вещи. Типично для сект и преступных сообществ. Фридрих вспомнил мерзкий говорок дуфаней и скривился.

– Это, значит, всё уже, - старичка буквально распирало от возбуждения, - На годы счёт пошёл, а то на месяцы... Вот же, видите?
– жёлтый ноготь уткнулся в строчку "...ожидаемый и заметный уже в пределах ближнего социально-очерченного временного горизонта".

Власов ещё раз заглянул в книжку, немного подумал и решил, что, судя по всему, "внешним контуром единства пангерманоморфного ареала" на лихачёвском птичьем языке именовался Райхсраум. Оставалось понять, кто подразумевался под "исторически-ответственной частью интеллектуально-полноценных страт ингерманландского субэтноса", помимо самого Лихачёва и его окружения. Вряд ли эти возомнившие о себе старпёры справятся с какой бы то ни было практической задачей, включая "реинтеграцию подлинно-германских элементов", что бы у них под этим не подразумевалось...

Фридрих недовольно тряхнул головой: похоже, под впечатлением от местной атмосферой он стал делать ошибки, недостойные даже начинающего аналитика. В конце концов, эта лавочка собрала вокруг себя известное количество приверженцев. Он с сомнением покосился на восторженного старичка и снова себя одёрнул: когда речь идёт о политике, даже самые жалкие людишки могут быть использованы для каких-нибудь надобностей. В конце концов, если этого трясуна обмотать поясом со взрывчаткой... Власов невольно улыбнулся: уж больно забавной получилась картинка.

– Сами, сами идут!
– каркнула давешняя старуха. Все загалдели так, что у Власова зазвенело в ушах.

Двое молодых людей вынесли стол и два стула, после чего встали по бокам стола, наподобие почётного караула. Выглядело это, как и всё происходящее, довольно нелепо, но Власов отметил про себя, что, судя по рисунку движений, эта комичные с виду охранники всё-таки прошли какую-то подготовку.

Собравшиеся люди потянулись поближе к месту действия. Власов, наоборот, отошёл подальше, к полкам, чтобы не тереться среди этих неопрятных людей.

Наконец, открылась дверь и появился Лихачёв.

Власов был знаком с внешностью этого странного человека только по фотографиям. Вживую его внешность не преподнесла никаких неожиданностей. Высокий, очень худой, с длинным лицом, которые некоторые почему-то называли "породистым". Одет в дорогой серый костюм - судя по всему, не покупной, а пошитый у хорошего портного. Вместо галстука и белой рубашки - водолазка кремового цвета (видимо, символизирующая свободомыслие: Власов читал в каком-то отчёте, что в России оппозиционные интеллигенты не носят галстуки, считая их "казённой одеждой функционеров"). Глаза у академика были как у больной птицы - как будто подёрнутые какой-то плёнкой. Яйцевидную лысину обрамлял встопорщенный белый пух.