Шрифт:
В Берлине он будет уже через час.
Kapitel 2. Тот же день, около полудня. Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8.
Зала с приспущенными шторами терялась вдали в полумраке. Шаги на мраморном полу клацали с отзвоном, пугая позолоченных ангелочков, нарисованных высоко на потолке вместе с голубыми и изумрудными облаками.
Мюллер чуть отодвинул тяжёлую штору. На мрамор легла косая призма белого света. За окном сияла прозрачная берлинская зима.
При дневном свете стало заметно, что вид у Мюллера неважный. Набрякшие веки, тени под глазами, нижняя губа капризно оттопырена... Впрочем, Власов не обманывался. Он знал, что в таком состоянии шеф способен проработать тридцать часов, подгоняя валящихся с ног молодых подчиненных.
– Dobri' den, dorogoi, - произнес Мюллер, продолжая стоять вполоборота к окну.
Фридрих в который раз подумал, что рачительная природа, вложив в черепную коробку шефа недюжинный запас ума и хитрости, изрядно сэкономила на чувстве юмора и тактичности. Впрочем, Мюллер крайне редко напоминал Власову о его русских корнях. И если уж шеф принялся тяжеловесно шутить на эту тему, значит, его настроение и впрямь хуже некуда. Вероятно, самым мудрым было бы не обращать внимания и перейти сразу к делу, но любая неграмотность резала ухо Власову почти физически, и он не сдержался:
– Извините, шеф, но русские так не говорят. "Дорогой" - это форма вежливости, принятая в личной переписке, и употребляемая только вместе с именем. В других случаях это слово означает "требующий больших денежных затрат". Моё жалованье пока что не даёт оснований...
Шеф вдруг издал смешок - если это ржавое поскрипывание можно было назвать смехом.
– Если вы имеете в виду счет за керосин, то вы сами хотели, чтобы я прилетел как можно скорее, - Власов чувствовал, как нарастает его раздражение.
– На винтовой тяге я был бы сейчас еще...
– Простите старика, Фридрих, - отсмеялся Мюллер.
– Просто я только что с совещания. Эти ослы собираются в очередной раз урезать нам финансирование. Скоро они придут соскребать с потолка позолоту, - он показал взглядом на ангелочков.
– Если бы, - вздохнул Власов.
– Каждый раз, когда я смотрю на это...
– Как в итальянской церкви? Да, очень похоже. У меня дурной вкус, я это знаю. Но я терпеть не могу то самодовольное уродство, которое у нас называют "дойчским стилем"... Ничего, Фридрих, рано или поздно это безобразие ликвидируют. И вместо него здесь будут три кабинета, обшитых дубовыми панелями. Когда они найдут деньги на реконструкцию здания. Надеюсь, я до этого не доживу.
– Все так серьёзно?
– вежливо поинтересовался Власов.
– Серьёзней некуда, - подтвердил Мюллер.
– Они и в самом деле решили, что нам пора ужиматься.
Слово "они" шеф сопроводил характерным движением головы в сторону письменного стола, над которым висел чёрный портрет. Вообще-то руководителю его ранга полагалось бы иметь над столом все три, но Мюллер понимал всю деликатность своего положения: выставленные напоказ изображения предшественников нынешнего Райхспрезидента могли бы, чего доброго, восприниматься как выражение каких-то политических симпатий. Что, по мнению Мюллера, было бы совершенно некстати.
– Похоже, - продолжал скрипеть шеф, - мы слишком хорошо работаем. Или полвека гегемонии в Европе чересчур размягчающе действуют на некоторые мозги. Или что у них там наложено вместо мозгов.
– Или их слишком мало интересует Райхсраум, - подхватил Власов.
– Сейчас вошло в моду любить Фатерлянд в его, так сказать, естественных границах.
– И вы о политике! Помилосердствуйте, Фридрих, я и так уже весь пропитан желчью. Давайте всё же о наших делах, - Мюллер, наконец, полностью повернулся к нему.
– Вы знали Руди Вебера?
– Ну что значит - знал...
– Власов собрался с мыслями.
– Мне, конечно, известно, что это наш человек в Москве, и что информацию оттуда я получаю в основном через него. Но лично общаться нам практически не доводилось. Так, виделись пару раз в Управлении...
– на самом деле, разумеется, от Власова не укрылось прошедшее время. Шеф уже начал отвечать на его вопросы. Итак, Рудольф Вебер, во-первых, мёртв, и, во-вторых, умер не такой смертью, какая полагается уважающему себя агенту Главного Управления Имперской Безопасности.
Мюллер молчал, давая подчиненному проявить подобающую сообразительность.
– Как и когда?
– спросил Фридрих, не найдя лучшей формулировки.
– Тело нашли еще вчера, в 16:40 по московскому времени. Но к нам информация поступила только сегодня утром. Естественно, всякие следы, если они были, уже затоптала русская полиция, она это умеет... Официальное заключение о причине смерти - передозировка наркотика. Какая-то новомодная синтетическая дрянь.
– Глупо!
– возмущенно фыркнул Власов.
– Топорная работа. Кто поверит, что офицер РСХА с безупречным послужным списком...