– Штоб вы были здоровы, - заговорила она по-русски, произнося слова громко, но неправильно.
– Таки я вас знаю? У меня другие очки и я плохо слышу. Мы знакомы, говорю я вам?

– Вряд ли мы зна...
– начал Фридрих, прикидывая, насколько громко нужно разговаривать, и как связаны очки и хороший слух.

Она перебила его на середине слова - так, как обычно перебивают глухие:

– Таки не знаете. Тогда слушайте мине сюда. Я Берта Соломоновна. Я очень плохо слышу. Только высокие звуки. Я умею читать по губам. Но у меня сейчас не те очки. Это очки для чтения, а не для смотрения на людей. Подите ко мне ближе и говорите в моё лицо.

Власов подумал, что оставлять такого ребёнка, как Микки, на глухую, да ещё и подслеповатую старуху по меньшей мере неосмотрительно.

Он подошёл поближе, наклонился над сморщенной старушечьей мордочкой и сказал, отчётливо шевеля губами:

– Моя фамилия Власов. Я друг фрау Галле. Она оставила у вас своего сына...

На этот раз старуха поняла.

– Да, да. Мальчик. Мойше. Хороший мальчик, только беспокойный мальчик. Вы пришли его забрать?

– Нет. Я хочу посмотреть на него. Мне нужно убедиться, что всё в порядке.

Старуха совершенно не удивилась.

– Ну так идите смотреть на своего мальчика. Чего стоите? Проходите пока в обеденную. Я возьму другие очки, чтобы хорошо слышать.
– Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла куда-то вглубь квартиры.

Власову ничего не оставалось, как последовать за ней.

"Обеденная" оказалась довольно большой комнатой с высоким потолком, под которым висела огромная люстра. Половину комнаты занимал огромный обеденный стол, застланный чистой, но пожелтевшей скатертью. Вокруг него сгрудилось стадо стульев на гнутых ножках с продавленными зелёными сиденьями. Грозно сверкал набитый хрусталём зеркальный сервант. Стены были увешаны старыми фотографиями в рамочках под стеклом. Под окном дышала жаром старинная чугунная батарея "гармошкой".

В воздухе витал какойто слабый, но неприятный запах. Власову он, впрочем, был знаком по Софии: это была табачная вонь. Здесь курили - и совсем недавно.

Берта Соломоновна тем временем залезла в сервант и извлекла оттуда очки ещё большего размера, чем прежние.

– Ну вот, теперь вы можете, - заявила она, - чего хотели сказать. Лучше по-русски.

Власов повернулся к старухе лицом, и медленно произнес, стараясь отчётливо артикулировать каждый слог.

– Госпожа Галле очень беспокоится за ребёнка. Она звонила всё утро, и никто не брал трубку...

– Я спала, - перебила его старуха.
– Я пью снотворное утром. Я имею много макес и утром у меня они болят. Вы таки даже не знаете себе, как болят утром мои макес. Ди цейн вил нит княкн, дер тухес вил нит какн, - она гадко хихикнула.

– А потом трубку кто-то снял. И сказал что-то про арест...
– закончил Фридрих.

Старуха сделала гримаску.

– Вот как? У нас сегодня никого нет. Только я и мальчик. Наверное, мальчик пошалил.

– Мать узнала бы голос сына, - возразил Власов.
– Она сказала, что это был какой-то металлический голос.

– Ха! Я догадалась. Пойдёмте, - старуха показала на дверь.

В тесном коридорчике, заваленном всяким хламом, стоял колченогий табурет, на котором был укреплён - при помощи проволоки и каких-то завязок - довольно современного вида телефонный аппарат. Фридрих обратил внимание на ручку с английской надписью "volume" - видимо, специальная модель с регулируемой громкостью.

Берта Соломоновна, не глядя, засунула руку под табурет и торжественно извлекла оттуда жестяную трубу в виде расширяющегося конуса.

– Вот. Железный голос. Смотрите сюда.

Власов взял трубу в руки и осмотрел её. Это оказался примитивный рупор. Такие Власов видел в старой кинохронике.

– Он накрыл этим трубку и пугал свою глупую мать, - объяснила Берта Соломоновна.
– Мишигин, - добавила она непонятное слово, судя по интонации, не слишком лестное.

– Я всё-таки хотел бы...
– начал было Власов, но вовремя вспомнил, что старуха не слышит его, а в темноте коридора ещё и не видит его лица.

– Я показывала Мойше эту трубу. Мне нужна труба, чтобы слушать телефон, - продолжала Берта Соломоновна.
– Мальчику понравилось. Бегал по квартире и кричал в неё глупости.

В этот момент аппарат испустил жуткую, режущую уши трель: звонок был выкручен на полную.

Старуха услышала.

– То мне, - она сняла трубку, подула в неё, после чего, сказав "говорите громче!", положила трубку на стул рядом и накрыла её трубой, приставив ухо к отверстию.

– Бум-бу-бу-бу-бум, бум-бум, - загудело в трубе. Фридрих с раздражением подумал, что, если бы не дурацкое приспособление, он услышал бы, о чём говорит собеседник. Похоже, труба была нужна не только для улучшения слышимости, но и в целях конспирации... И всё-таки, почему старуха не купит себе нормальный слуховой аппарат? Зачем все эти нелепые фокусы и ухищрения? Должна же быть какая-то причина...