Лили от смеха вся тряслась, у неё дрожали и ляжки, и подбородок.

– А то бы ты вышла замуж только для того, чтобы уличить меня во лжи! Ну что ж, выйти замуж проще простого. Я бы, например, охотно вышла замуж за Гвидо, если бы он был совершеннолетним.

– Да ты что? – ужаснулась Шарлотта, забыв свою обиду.

– А что! Я стала бы княгиней Сест, моя дорогая! La piccola principessa! Piccola principessa, маленькая княгиня, – так он и зовёт меня, мой маленький князь.

Она подхватила юбку и закружилась, демонстрируя ножной браслет, красовавшийся там, где, по всей вероятности, должна была находиться лодыжка.

– Вот только его отец… – продолжала она таинственно.

Она задохнулась и жестом пригласила продолжить за неё молчаливого юношу, который заговорил тихо и быстро, словно по-писаному:

– Мой отец, герцог де Парезе, обещал отдать меня в монастырь, если я женюсь на Лили…

– В монастырь! – завопила Шарлотта Пелу. – Мужчину – в монастырь!

– Мужчину в монастырь! – заржала густым басом госпожа де Ла Берш. – Чёрт побери, как это пикантно!

– Да что он, дикарь, что ли? – жалобно вздохнула Альдонса, заламывая свои бесформенные руки.

Леа так резко встала, что даже опрокинула полную рюмку вина.

– Рюмка разбилась вдребезги, – констатировала госпожа Пелу с удовлетворением. – Это должно принести счастье моим молодожёнам. Куда ты бежишь, Леа? Что у тебя, пожар, что ли?

Леа собралась с силами и выдавила из себя загадочный смешок.

– Пожар, возможно… Ш-ш! Никаких вопросов! Это тайна…

– Как? У тебя новости? Не может быть!

Шарлотта взвизгнула от любопытства.

– Поэтому у тебя и был такой странный вид…

– Расскажите! Расскажите! Расскажите нам всё… – затявкали хором старухи.

Заплывшие жиром ручки Лили, изуродованные культяшки мамаши Альдонсы, цепкие пальцы Шарлотты Пелу хватали Леа за руки, за рукава, за плетёную золотую сумочку. Леа с трудом удалось вырваться и даже рассмеяться с задиристым видом.

– Нет-нет, пока ещё рано. Я боюсь всё испортить. Это мой секрет!..

Она бросилась к выходу. Но дверь распахнулась прямо перед ней, и она угодила в объятия иссохшего старца, похожего на игривую мумию.

– Леа, красавица моя, поцелуй твоего маленького Бертельми, иначе я тебя не пропущу.

Она вскрикнула от страха и нетерпения, ударила Бертельми по костлявым рукам в перчатках и убежала.

Ни на улицах Нёйи, ни в аллеях Булонского леса, посиневших в быстро спускающихся сумерках, она не могла ни о чём думать. Её слегка знобило, и она подняла стекло в автомобиле. Только очутившись у себя дома, в чистоте, в свой розовой комнате, в своём пёстром будуаре, тесно заставленном мебелью, она немного успокоилась…

– Скорее, Роза, разожги камин у меня в комнате!

– Да здесь и так натоплено, как зимой. Напрасно вы взяли с собой только меховую горжетку. Осенние вечера так коварны!

– Скорее грелку в постель! И на ужин – большую чашку крепкого шоколада, да выбей туда желток, а к шоколаду – гренки и виноград… Скорее, милая, меня знобит. Наверно, простудилась в этом чёртовом Нёйи…

Уже лёжа в постели, она стиснула зубы, чтобы они не стучали. Согревшись, она почувствовала, как расслабилось её тело, но напряжение не спало; она принялась изучать книжку расходов своего шофёра Филибера, пока наконец Роза не принесла ей пенистый шоколад, который она выпила, не дав ему остыть. А потом, взяв длинную кисть винограда, она обрывала её и глядела, как дробится в зеленовато-янтарных ягодах свет настольной лампы.

Наконец она потушила лампу, легла на спину, нашла свою любимую позу и дала себе волю.

«Что такое со мной?»

Её вновь охватила тревога, вновь зазнобило. Перед глазами встала картина распахнутой двери, двери на веранду, обрамлённой двумя кустами красного шалфея.

«Чушь какая-то, – сказала она себе, – нельзя впадать в такое состояние из-за какой-то двери».

Она вновь представила себе трёх старух, шею Лили, бежевое одеяло, которое госпожа Альдонса таскала с собой повсюду вот уже двадцать лет.

«На которую из трёх я буду похожа через десять лет?»

Но эта перспектива не так уж испугала её. И всё же тревога её росла. Она вызывала в памяти то одну картину, то другую, от одного воспоминания бросалась к другому, всеми силами стараясь заслониться от открытой двери, обрамлённой красным шалфеем. Она не находила себе места в постели, её по-прежнему знобило. И вдруг она почувствовала боль, такую острую, что сначала приняла её за боль физическую, она вскочила, рот её искривился, и вместе с хриплым дыханием из груди вырвались рыдания и имя: