Он вздрогнул, смахнул руку:

– Каких рассказов ты от меня ждёшь? Всё очень просто. Я возвращаюсь сюда, и всё.

– Рассказывай. Ну же, рассказывай!

Он раскачивался на стуле, зажав руки между коленями, подняв голову к Леа, но не глядя на неё. Она видела, как вздрагивают его побелевшие ноздри, слышала порывистое дыхание, которое он безуспешно пытался обуздать. Ей оставалось только повторить ещё раз: «Ну давай же, рассказывай!» – и ткнуть его пальцем, словно желая повалить.

– Нунун, дорогая! Нунун! – вскричал он, кинулся к ней из последних сил и стиснул в объятиях её длинные ноги, которые сразу подогнулись.

Она села, Ангел рухнул на пол рядом и прильнул к ней, плача, что-то лепеча, словно вслепую цепляясь за её кружева, за ожерелье, тычась руками туда, где должно было быть её плечо, ухо.

– Нунун, дорогая! Я снова тебя нашёл, Нунун! О моя Нунун, твоё плечо, и твой аромат всё тот же, и твоё ожерелье! Моя Нунун! Ах! И твои волосы всё так же отдают палёным… Ах, это потрясающе…

Запрокинув голову, он выдавил из себя это глупое слово, словно испустил последний вздох. Стоя на коленях, он сжимал Леа в объятиях, обращая к ней своё лицо с покрытым волосами лбом, дрожащий рот, омытый слезами, глаза, искрящиеся радостью. Леа настолько углубилась в созерцание Ангела, настолько позабыла обо всём на свете, что ей даже не пришло в голову поцеловать его. Она обвила руками шею Ангела и ласково прижала его к себе.

– Мой малыш… Злой малыш… – шептала она. – Вот и ты… Ты вернулся… Что ты ещё натворил? Ты такой злой… любимый мой…

Он издавал тихие жалобные стоны, не открывая рта, и больше не говорил уже ничего: он слушал Леа, прижавшись щекой к её груди.

Когда Леа прервала свою нежную литанию, он взмолился: «Ещё!» – и Леа, которая сама боялась расплакаться, продолжала тем же тоном ругать его:

– Ах ты негодник… Маленький бессердечный бесёнок… настоящий змеёныш…

Он поднял к ней благодарные глаза:

– Правильно! Ругай меня! Ах, Нунун!

Она чуть отстранила его, чтобы лучше его видеть:

– Так ты любил меня?

Он опустил глаза, смущаясь, как мальчишка.

– Да, Нунун.

Не в силах удержаться, она рассмеялась тихим, приглушённым смехом, это послужило ей сигналом: вот-вот, и она безоглядно отдастся самой великой радости в своей жизни. Объятие, падение, раскрытая постель, два тела, которые сливаются воедино, две половины живого целого, насильственно разделённые и стремящиеся соединиться вновь. «Нет, нет! – сказала она себе. – Ещё рано! О! Ещё рано…»

– Мне хочется пить, – вздохнул Ангел. – Нунун, мне хочется пить…

Она быстро встала, нащупала рукой графин с водой, который показался ей слишком тёплым, вышла и тут же вернулась обратно. Ангел, съёжившийся на полу, положил голову на пуф.

– Я принесла тебе лимонад, – сказала Леа. – Не сиди в такой позе. Пересядь в кресло. Свет не мешает?

Леа дрожала от удовольствия, что может прислуживать и приказывать. Она сама села в кресло, и Ангел прикорнул с ней рядом.

– А теперь ты мне всё-таки скажешь, почему…

Их прервало появление Розы. Ангел, не поднимаясь, томно повернул голову к Розе:

– Привет, Роза!

– Здравствуйте, сударь, – тактично сказала Роза.

– Роза, я хочу завтра утром, к девяти часам…

– Сдобные булочки и шоколад, – закончила за него Роза.

Ангел прикрыл глаза со вздохом удовольствия.

– Да ты ясновидящая!.. Роза, а где я буду одеваться завтра утром?

– В будуаре, – ответила Роза с готовностью. – Только, конечно, придётся вынести оттуда диван и поставить, как прежде, туалетный столик…

Роза взглядом спросила одобрения Леа, которая сидела в горделивой позе и поддерживала своего «гадкого мальчишку», пока он пил.

– Хорошо, – сказала Леа. – Там будет видно. Можешь идти. Роза.

Роза ушла, наступило короткое молчание: было слышно лишь глухое завывание ветра и крик какой-то птицы, которую ввёл в заблуждение лунный свет.

– Ты спишь. Ангел?

Он вздохнул тяжело, как охотничий пёс:

– О нет, Нунун, мне слишком хорошо, чтобы спать.

– Скажи мне, малыш… Ты не сделал там ничего плохого?

– Дома? Нет, Нунун. Клянусь тебе.

– Обошлось без сцен?

Он взглянул на неё исподлобья, не поднимая своей покорной головы:

– Да нет же, Нунун. Я ушёл, потому что ушёл. Малышка очень мила, никаких ссор и в помине не было.

– Да?

– Впрочем, я не поручусь, что она совсем ничего не заподозрила. Сегодня вечером у неё был, как я это называю, совершенно сиротский вид: очень тёмные глаза и такие красивые волосы! У неё ведь очень красивые волосы, ты заметила?

– Да…