— И это есть, — согласился Жуков. — Только в хлеборобском деле и от матушки-погоды многое зависит.

Ехали дальше. В машину через открытый треугольник окна врывался прохладный ветерок.

Чуть не задавили неосторожно выскочившего из пшеницы зайчонка. Собственно, я его не заметил, а вот Жуков узрел и в последний момент успел кинуть машину влево.

— Прямо под колеса косой дурачок лезет.

Я оглянулся, но зайчонка скрыли клубы желто-серой дорожной пыли.

Помолчали минуту-другую, затем Жуков спросил:

— Сколько уже лет Зининой свекрови?

— Сто четыре, — подсчитал Захар Николаевич. — Как она там? В прошлом году еще бойкая была.

Но вот и деревня показалась: деревянные избы, крытые шифером, железом; некоторые побелены на среднерусский лад.

— По деревне вряд ли проедем, — предположил Жуков.

Через минуту мы в этом убедились. Вся улица была разбита тракторами, в огромных колеях чернела густая грязь.

Жуков направил машину в объезд — по-за огородами. Тут уже пролегла, утрамбованная сотнями колес, приличная дорожка — как раз по посевам гречихи…

У Зининого приземистого дома вышли, поблагодарили Жукова. Он лихо развернулся и покатил обратно.

Захар Николаевич открыл калитку в большой, со множеством всевозможных построек, двор. И мы услышали страшный рык: слева от калитки, у будки, сделанной из улья, стояла огромная собака с мордой боксера, а ушами и хвостом — дворняжки.

— Видал, какая красавица! — кивнул на собаку Захар Николаевич.

Нет, такого чудища я еще никогда не видал!

«Красавица», должно, узрев в нас порядочных людей, приглушила свой рык, и мы прошли к входной двери. На низком крыльце сидела сухонькая старушка и, не замечая нас, играла с черным пушистым котенком.

— Здравствуйте, — поздоровался Захар Николаевич, нарушив бабкино занятие. — Можно зайти?

Бабка опустила котенка на колени.

— Проходи. Захарий?

— Он самый.

— Я то-то и гляжу: Захарий — не Захарий. А это не зять твой?

— Нет, товарищ.

Бабка оперлась на суковатый батожок и встала. Была она низенькая, ступала кривоного. Зубов у нее не было, но говорила она чисто, не шепелявила. И слышала хорошо, несмотря на свои сто четыре года (я впервые видел человека в таком возрасте и глядел на бабку во все глаза).

— Айдате в избу — там прохладней.

Мы протиснулись в коридорчик, примостили в уголок рюкзаки.

Бабка топталась рядом.

— Айдате в горенку, молочка попьете.

— Спасибо, мы только что из-за стола, — отказался Захар Николаевич. Молоко, особенно холодное, он любил, но сейчас, видимо, боялся доставить бабке лишние хлопоты. И тут же изменил тему разговора: — Как здоровье-то, бабушка?

— А никак, — отвечала бабка. — Слышу-вижу хорошо, а вот ноги… Кабы бог новые ноги дал, можно б еще столько прожить.

— Подлечить надо ноги-то, попить чего-нибудь.

— Э-э, сынок, ни разу я лекарствами не баловалась и не стану. Вон подружка моя, Саджида, горстями таблетки лопает, а толку никакого. Вчера приходила, опять жаловалась: болит в боку, не перестает.

Подружке бабкиной, сказал мне после Захар Николаевич, около девяноста лет, она татарка, бабка с ней разговаривает по-татарски.

Вышли опять во двор. За бабкой неотступно следовал котенок. Сейчас он терся о батожок.

— Брысь, чертенок! — ругнулась на него бабка. Положила на крылечко журнал «Новый мир» в твердой обложке и уселась на него. — Зинка скоро вернется, а Толик тут где-то бегает, он уж с работы пришел. Вы бы шли пока самородиной побаловались.

«Самородиной» баловаться нам не пришлось, поскольку через две-три минуты явился бабкин внук Толик — загорелый, среднего роста парень. Он был на колхозном дворе, и ему передали, что к ним пожаловали какие-то гости.

Толик смущенно поздоровался.

— Как ты возмужал! — окинул его взглядом сверху вниз Захар Николаевич. — До армии сущим шкетом был.

Бабка между прочим сообщила новость:

— Любку месяц назад взамуж отдали. Свадьба у нас была. Два дня… Да… Зинка так и работает… этим… Чем, Толик, забываю, она работает?

Толик стоял в сторонке, курил.

— Техником-осеменителем.

— Хозяйство большое у вас?

— Не очень: много ли нам троим надо? Но корову держим. И поросенка. Куры есть. Собака. Да чертенок вот этот, — ласково гладила бабка притихшего у нее на коленях котенка.

— И «Жигули», — усмехнувшись, добавил Толик.

— Это уж твое хозяйство с матерью. Той делать нечего — купила. Да сама еще ездить научилась. Хуже мужика!

Толик вызвался свозить нас на ферму к матери.

Он вывел машину из деревянного гаража.