В Твери Александровы полки пополнились тремя сотнями Кербетовых витязей. Здесь же их благослови­ли два Кирилла — епископ Ростовский и епископ Холмский. Они спешили в Переяславль с благослове­нием походу, но немного не успели, и вот, в Твери, слава Богу, догнали. В Торжке добавил свою сотню бо­ярин Семен Михайлович, на берегах Селигера встре­тились с войсками из Полоцка, которые привели лов­чий Яков и боярин Раздай, и со смоленской ратью двух воевод — Лукоши Великана и Кондрата Белого. В Новгороде Александра ждали с нетерпением, архи­епископ Спиридон вновь вышел его встречать и горячо благословил. Здесь полки русские окончательно объединились, и теперь они имели вид внушительной ра­ти, способной устрашить любого врага.

Солнечным, морозным утром, за несколько дней до начала Великого поста Александр вывел эту рать из Нов­города и повел на врага. Сверкали на солнце кольчуги и шлемы, развевались нарядные корзна, стяги и хоругви трепетали на ветру. Архиепископ Спиридон сам ехал в войске, желая быть свидетелем освобождения древнего града равноапостольной княгини Ольги, который бессо­вестные немцы переименовали в Плескау. И что это за обычай у них — все на свой лад переименовывать! Ника­кого почтения к чужой старине и святыням.

Рядом с Александром ехали князь Андрей, горящий желанием на сей раз полностью разделить славу брата, и новгородский воевода Домаш, и тверской Кербет, и верный оруженосец Савва. Их лица сияли радостным волнением, никто не сомневался, что впереди ждут толь­ко победы. И каждый думал, что если кто-то и погибнет, то не он, ему непременно суждено вернуться живым.

И вот теперь прошло совсем немного времени с то­годня, когда выходили радостные из Новгорода, но уже нет в живых ни Домаша, ни Кербета, ни верно­го Саввы.

— Нету их, Аер! — вновь горестно вздохнул Алек­сандр, ласково кладя ладонь между ушей своего доб­рого коня.

Под копытами твердо хрустел снег, белым покры­валом застилающий ледяную поверхность Чудского озера.

Хороший год получился для Александры Брячи-славны. Лучшего трудно было и желать. С Новгородом поругались, в Переяславле жили. Зима прошла упои­тельная. В прошлую зиму она только что Васю родила, и на Крещение не кидалась в прорубь, а теперь как раз закончила кормить грудью и вновь вместе со всеми ис­пытала это несравненное счастье — войти в ледяную го­рячую воду, в огромный крест, выбитый во льду. В дет­стве и юности, живя при отце в Полоцке, она в Двине в крещенскую ердань погружалась, а теперь вот на Кле-щине озере сподобилась. И вновь будто заново роди­лась. И с Александром новая любовь началась, будто они впервые в жизни повстречались и поженились. Ва­силий рос, слава Богу, здоровым и крепким, будто гриб боровик на солнечной полянке, забот не доставлял.

Потом все же снова в Новгород вернулись, и Алек­сандр ходил прогонять немца. Теперь, после невского одоленья, она о нем уже не так беспокоилась — поче­му-то поселилась в ней уверенность, что с кем бы ни довелось воевать мужу, он всегда одолеет и живым из полков возвратится.

А летом, после того как он изгнал ненавистных римлян с православных земель, они вновь на Клещино озеро переехали. И так счастливо получилось, что до самой зимы вместе там прожили. Она вновь отяжеле­ла во чреве, и это было хорошо. У нас на Руси любят, чтобы княгиня непрестанно князю из своих недр ребя­тишек на свет Божий метала. В летние и осенние меся­цы Александра легко тяжелела, совсем почти не заме­чала, любила много гулять, по грибы и ягоды каждое утро хаживала, покуда князь на ловы отправлялся. Потом начались небывало затяжные дожди, лилось и лилось с неба сентябрь, октябрь, ноябрь. И она каж­дое утро молила Бога, чтоб не прекращалось это, чтоб как можно дольше не уходил милый Леско на войну.

А потом у нее началась водянка, и она испуга­лась — не расплата ли это за то, что она Господа еже­дневно заставляла дожди лить? С конца ноября пошли у нее повсюду отеки, лицо опухало так, что она стара­лась прятаться от мужа, боялась — разлюбит. Ноги то­же опухали, ходить стало трудно. А потом еще в спине зуды появились, да такие нестерпимые, что она то и дело плакала, а от слез пуще прежнего опухала ли­цом. Теперь стала подумывать о том, что пускай уж он идет бить немца, покуда она такая стала никудышная. Повитуха Алена советовала купаться в ячменном от­варе, оно и впрямь снимало зуды, но ненадолго. Це­лебные отвары из зверобоя, льняного семени, хмель­ных шишек и березовых почек почти не помогали, а вот свежий сок кабаки, которую тут, в Переяславле, называли тыквой, оказался более полезным. Потом еще кто-то посоветовал отвар из брусничных листьев, тоже неплохо способствовало, стали спадать отеки, можно было не прятаться от супруга.

С началом рождественского поста ее еще и тошнить стало, пришлось вовсе от рыбы отказаться, одной только овощной пищей заправлять себя, да и той поч­ти не ела, святым духом питалась. Александр ее ру­гал, а она ничего не могла поделать — не хотелось. А потом, когда милый Леско после Рождества Христо­ва наконец собрался в полки, после расставания с ним, Александре суждено было пережить страшный день. В то самое утро, когда назначили выступление войск, у нее начались тягостные боли внизу живота. Она кре­пилась и ничего никому не сказывала, молитвой ог­раждая себя от несчастья. Прощаясь со своим нена­глядным, еле сдерживалась, чтобы не признаться ему, как ей плохо. Только сказала:

— Сашенька! Возвращайся скорее! Я никогда и ни в чем тебе больше не буду перечить, спорить с тобой не буду, как иногда бывало. Дура я у тебя, прости меня! Свет мой светлый, возвращайся быстрее, а если не за­станешь меня в живых, не забывай обо мне. Другую

все равно возьми в жены, а меня все равно не забывай.

Он рассердился на нее за такие слова и, осенив кре­стом, молвил:

— Благословляю тебя, жена моя глупая, чтобы ос­таться живой и родить мне ребеночка к моему побед­ному возвращению.