Как же такое получилось? А очень просто. Проще некуда. Житье у него с Аленой Петровной было рас­прекрасное, двух девочек она ему родила, обещала и сына в будущем дать, но постепенно стал Хлеб под­мечать, что у других жены не такие горделивые и строгие, не допекают мужей всевозможными заме­чаниями по разным наималейшим пустякам. Особен­но же Петровне не нравилось, если Семен позволял се­бе выпить лишнего. А он и никогда пьяницей не был, всегда трезвехонек, и где бы ни был по делам или по веселью, всегда домой спешил к жене.

И вот однажды на рождественских святках лука­вый попутал его засидеться в кабацком обществе доль­ше обычного и выпить крепких медов больше привыч­ного. Сам удивляясь, что такое случилось, вернулся он домой глубоко за полночь. А вернувшись, узнал, что жена его, забрав дочерей, бежала в дом своих роди­телей. Посмеявшись такому ее поведению, Хлеб весе­ло отправился забирать жену у тестя с тещей. Но не тут-то было. Алена Петровна сурово ему объявила:

— Ступай, покляп125 , туда, где твое было развесе-лье!

Он бы и этому посмеялся, но обидное слово «по­кляп» хлестнуло его, как по лицу плетью. Постояв пе­ред закрытыми воротами тестева дома, Семен медлен-

но побрел куда глаза глядят, но дойдя до самых ближ­них ворот другого дома, громко постучался. Ему от­крыла хорошенькая молодая вдовушка, по усмешке судьбы — тоже Алена, Алена Мечеславна, жившая своим хозяйством одиноко и безутешно.

— Ты ли это, свит ясный, Семеоне Ядрейкович! — воскликнула она так, будто давно его поджидала. — Заходи, сокол, дорогим гостем будешь.

Ему бы и отказаться, но слово «покляп» так и жгло его, горело на щеках. И он зашел. И остался у Алены Мечеславны на всю ночь. И на вторую ночь. И на тре­тью… Лаской своей и необыкновенной уветливостью она будто приворожила его. Понял Хлеб, что если и любил когда-то свою первую жену, то это ему лишь так казалось, поскольку он и знать не знал доселе, ка­кова бывает настоящая, жаркая женская любовь.

Сначала его собственные родители уговаривали войти в мир с первой Аленой, потом тесть явился с грозным требованием.

— Не желаю, — отвечал Хлеб. — Она меня оскор­била постыдным прозвищем «покляп».

Тесть пытался извиниться за дочь свою, но Семен требовал, чтобы она сама пришла в дом Алена Мече­славны и просила прощения. Долго, весь февраль, Алена Петровна не могла одолеть свою гордыню, но на Прощеное воскресенье нашла оправдание своему сми­рению — явилась покорно в дом к любовнице мужа. Поклонилась, просила простить.

— Я прощаю и да простит тебя Бог, — сказал Се­мен, но не увидел блеска радости в глазах жены и же­стко отрезал: — Прощаю, но жить с тобой больше не буду. Прости уж и ты меня.

Поклонился и отпустил законную жену свою на все четыре стороны, снова зажив с Аленой Мечеславной. К тому же она от него уже была беременна и в конце осени того года родила Хлебу сына — Андрея Семено­вича. Так Семен стал двуженным. Жизнь его вся пош­ла наперекосяк, ибо как еще могли относиться к нему сограждане новгородские — осуждали и бранили. К исповеди Хлеб продолжал ходить, но от Причастия его, конечно же, отлучили со всей строгостью — мог он причаститься теперь лишь спустя три года после того, как к законной супруге вернется, а он продол­жал со второй Аленой сожительствовать и к первой Алене возвращаться не собирался. В своем втором до­ме был он счастлив, наслаждался любовью, а как вы­ходил за ворота — всякая собака норовила его оби­деть. Даже доброе прозвище Хлеб постепенно стало истираться, все чаще и чаще двоеженца дразнили обидной кличкой «Семеша Покляп», которую усерд­но распространяли родственники первой Алены. Од­но только умягчало сердца — что в год невского одо­ления Мечеславна родила Хлебу второго сыночка, Димитрия.

А с Александром он тогда впервые на войну отпра­вился под рукой Миши Дюжего в пешем войске. И храбро сражался вместе со всеми. Тогда же впервые вкусил этого лихого чувства — аи пускай убьют! Тог­да хоть простят меня сограждане новгородские, сын­кам моим не дадут в позоре вырасти. Но с Невы вер­нулся он без единой царапины.

Вернулся, а новгородцы-то как раз с Александром рассорились и всех, кто вместе с ним ходил бить свеев, должным почетом не обволакивали, особенно таких, которые двоеженны. Но вкусив воинской лихости, Хлеб снова мечтал о битвах. Могучее тело его часто ныло, скучая по веселому ратному делу. И с какой же радостью он вновь отправился бить папёжников, ког­да Александр вернулся, простив новгородцам обиды.

Сам архиепископ Спиридон, исповедовав Семена, сказал ему:

— Вернешься с одоленьем — я заступлюсь за тоби. А коли отличишься в битвах — дам тоби развод и уза­коню твое нынешнее беззаконие.

А Хлеб тогда вдруг обиделся на Спиридона и гордо ответил:

— А я разве за жен воевать иду? Я — за Русь Свя­тую! За правду новгородскую!

Опять в отряде Миши Дюжего он брал у немцев Те-сов, ходил к Копорью, а потом — отбирать Псков. И вот теперь двоеженец Хлеб стоял на Чудском озере в самой середине чела, неподалеку от необъятных плеч доблестного ироя Миши. Будучи высок ростом, над головами соратников он хорошо мог видеть при­ближение грозной и великой немецкой свиньи, а ког­да началась стрельба, несколько стрел просвистели близко-близко, но не задели Семена-именинника.