Шрифт:
— Не лепо ли ны бяшет, братие, начаты старыми словесы трудных повестки о полку Игореве, Игоря Святославича…
И смолкло веселье окончательно, задумчиво и внимательно стали слушать песню Ратмира. И вступал князь Игорь в злат стремень, и ехал по чисту полю, и солнце ему тьмою путь заступало, и шли ему навстречу половцы, а Русская земля за шеломянем оставалась… И в другой день кровавые зори свет поведывали, летели стрелы каленые, гремели сабли о шеломы, трещали копья харалужные, и черна земля костьми усеивалась, а кровью поливалась, и раненый Игорь стенал во плену половецком… И не могли держать в себе слез дружинники Александра, когда Ратмир запел про то, как на городском забрале рано утром плачет Ярославна, хочет птицею лететь к своему милому Игорю, утереть его раны… И видя, как плачут его соратники, сам не мог он не плакать, лил слезы и улыбался Ладимиру, который богатырски рыдал поблизости, причитая:
— О, яка песня! По свем живцам бежит! Но утирали слезы и поднимали полные кубки и радовались, когда Ратмир пел счастливое окончание:
— Солнце светится на небесе,
Игорь князь в Русской земле.
Девицы поют на Дунае —
Вьются голосы чрез море до Киева.
Игорь едет по Боричеву
Ко Святей Богородице Пирогощей.
Страны рады, грады веселы!
Певше песнь старым князем.
А потом — молодым пети!
Слава Игорю Святославичу!
Буи Туру Всеволоду!
Владимиру Игоревичу!
Здравы князи и дружина,
Побарая за Христианы на поганые полки
Князем слава и дружине!
Аминь.
Звякнули в последний раз струны и медленно умолкли. Разом выдохнули, утирая последние остатки слез, Александровы воины и разом рявкнули:
— А-а-а-а-м-м-ми-и-и-инь!
— Слава-а-а-а!
— Слава Ратмиру!
— Слава Александру Ярославичу!
— Князю слава и дружине!
— Ратко, брат! — кричал Савва, кидая в Ратмира кусок брашна и одновременно пытаясь перелезть через стол, чтобы обнять несравненного певца. — Все тебе прощаю! Люблю тебя, браточек мой! Хочу обнять, прижать тебя к себе!
— Солнце светится на небесе — Александр князь в Русской земле! — поднимал чашу Ладомир. — Заздравимо, заздравимо чаши пиемо! За све, что водимо! За све, что любимо! За наше солнце! За Александра!
— Перестань, Ладко, прошу тебя! — злился на серба Александр, но поздно — все поднимали за него свои чаши, пир еще только разгорался.
ТРУБА АРХАНГЕЛА ГАВРИИЛА
Ох, братцы, до чего же мне то утро вспоминать не хочется! Эх, еще перед рассветом голова жутко разболелась. Лежу и боюсь глаза разлепить — не знаю, где я, кто я, но изнутри откуда-то высверливается жгучее сознание, что вчера именно я, а не кто иной, крепко набедокурил, натворил безобразий выше крыши — вовек из них теперь не выбраться. Под боком жестко и холодно, весь бок, на котором лежу, закаменел. И лучше бы теперь вовсе не быть, но не быть нельзя, потому что жизнь стукается об стенки живого тела и требует своего продолжения.
А тут еще отчетливо слышу суровый голос Ярославича:
— Вот ты где, аспид Олегова коня!
Делать нечего, глаза не открываю и по-прежнему не знаю, кто я и где,- но уже медленно поднимаюсь из лежачего положения в сидячее. Ягодицы болят — не иначе мне кто-то и пинков под зад вчера надавал. Пытаюсь хоть как-то оазжалобить князя и громко выста-нываю из себя:
— О-о-о-х-х-х-х!
И зачем это Славич всегда раньше всех по утрам вскакивает, что ему не спится! Слышу опять его голос:
— Стонет он! А того, поди, не ведает, что вся Земля Русская от его поганых деяний стоном великим стонет!
Сколько ни оттягивай страшные мгновенья, а глаза открывать надо. И вот мучительно разлепливаю вежды — передо мной река, за рекой — лес, за лесом — солнышко первые свои лучи перышками на небо набрасывает. Стало быть, это Волхов, и мы все еще в Ладоге, а я — несчастный и грешный отрок Савва. Надо бы уж что-то и ответить господину своему, покуда он не обласкал мою спину еще чем-нибудь тяжелым и убийственным.
— Ужели вся Земля Русская, Славич, миленький?
— И никакой я тебе не миленький! — отвечает князь светлый, и в голосе его я лишь едва-едва угадываю, что он еще каким-то единственным оставшимся перышком меня любит, хотя и гневается без всякой меры. Что же я такое учудил намедни? Отрывками в гудящей от боли голове моей пронеслись вихрем осколки событий — вот я дерусь с Ратмиром, все норовлю прямо в рыло ему заехать, убить хочу… вот меня в окно бросают… вот я снова возвращаюсь и все кричу: «Ладко, братушка! Разве и ты супротив меня?»… и снова меня всем миром валят и мутузят… Да за что же?!.
— Ох, Славич, не мучай меня, а возьми нож да убей лучше, раз я такой у тебя поганый отрок!
— Хох! Убейте его! Легкого спасения себе захотел! Подло безобразничал и подло от ответа уйти хочешь? Не выйдет, собака! Вставай на ноги и принимай действительность!
Легко сказать — вставай!.. А если встать нет никакой возможности?
— Дай отсрочку, свете мой светлый! Голова будто ад клокочет. Врал вчера Ладко, что от его напоев никакого болезного похмелья не бывает. Все-таки, согласись, Славич, ладожский посадник — невиданный болтух,согласись! Согласен?