Для Девлет-Гирея мысль новая. Он, чингисид, знал только то, что замышляли и что воплощали в жизнь чингисиды, оставалось для него тайной за семью печатями стремление выскочки Мамая, который шел на Москву походом именно с этой целью: оставить грызущимся ханам их Орду, а самому ворваться в Москву, стать полным и безраздельным властелином России. Ее царем. Вот эту мамаевскую идею подсунул Дивей-мурза хану, выдавая ее за свою, и она так легла на душу ДевлетТирею, что он без лишних раздумий воскликнул:

— Великий Хан Великой Орды! Нам покорятся все земли на север и на запад! Да будет так!

— Теперь же, о великий из великих, посылайте гонцов в тумены, чтобы немедля повернули они коней к Оке.

— Мы сделаем это, чтобы вернуться на следующий год! Ты, Дивей-мурза, — лашкаркаши того похода. Сегодня уводить тумены тоже тебе.

Знай бы князь Михаил Воротынский об этом разговоре в Воробьевском дворце, повел бы свою дружину наперерез отступавшим, поклевал бы изрядно крымцев, отбил бы не одну тысячу пленных, но чем ближе подходил к Москве, тем более расчетливо он вел рать. Князь предвидел бой и готовился именно к нему, стараясь спешить и в то же время подступить к царственному граду не на измученных конях, поэтому делал привалы хотя и короткие, но частые. Так еще в детские годы учил его делать Никифор Двужил.

Передовому отряду князь повелел, тоже ради сохранения резвости коней, чаще менять дозоры. Определил и запасной отряд, готовый, не мешкая, помочь передовому отряду, если тот скрестит сабли с крымцами.

Однако, вопреки расчетам князя Воротынского, полагавшего, что чем ближе к Москве он подойдет, тем чаще станут стычки с разбойными татарскими сотнями, крымцы вовсе не встречались, да и села попадались совершенно не тронутые врагом. Только верстах в пятнадцати от Москвы грабители успели побывать почти во всех деревнях, селах и погостах, но отчего-то даже не пожгли их, ограбив и захватив полон.

Почему?

Видимо, очень спешили. Что-то заставило их отказаться от обычного своего варварства. В некоторые погосты, обнесенные крепким тыном, они даже не пытались врываться, проносясь мимо них. Да и дома в селениях не все подчистую грабились. Если ворота да изгородь крепкие, татары их даже не ломали. Так, во всяком случае, рассказывали те, кто считал, что чудом остался жив и невредим. Вот тут Воротынский стал понимать, что крымцы побежали домой, оттого решил на свой страх и риск, вопреки приказу главного воеводы, не идти к Воробьевым горам, а повернуть на Серпуховскую дорогу.

Действие это, весьма запоздалое, мало что дало конникам князя Воротынского. Они лишь посекли сотни две крымцев, гнавших по Калужской дороге около десятка сотен пленников, схлестнулись дважды в удачных сечах с замыкающими отрядами, прорвались даже к одной из переправ, наведя там панику, но короткую, ибо вынуждены были спешно отступить, чтобы не оказаться в окружении в прочном мешке. Воротынский еще немного подождал в надежде, что вот-вот подойдут из Москвы полки Окские, которые туда были стянуты, но миновал день, миновал второй, крымские тумены беспрепятственно переправились через Оку, а о русской рати — ни слуху, ни духу. Оставалось одно: выполняя приказ главного воеводы, идти к Москве.

И тут один из дозоров привел целую свиту знатных крымцев в парадных доспехах. Десятник, возглавлявший дозор, доложил:

— Талдычут они: послы мы, дескать. Вот этот за главного себя выдает.

Надменный татарин в новгородской кольчуге, на груди украшенной позолоченной чешуей, глядел на князя Воротынского вызывающе, но в том надменно-нахальном взгляде улавливался тщательно скрываемый страх. И не без основания: сейчас потребует русский воевода от посла ханское письмо (он, нойон, сам так и поступил бы), прочитает его и тут же прикажет все посольство изрубить.

Если раскинуть умом, так и следовало поступить князю Воротынскому: порубить спесивцев, объявив их лазутчиками, за послов себя выдавших, письмо же ханское царю Ивану Васильевичу сжечь без свидетелей, вроде и не было его вовсе. Увы, поостерегся потребовать князь от посла ответа, какая цель посольства. Раз к государю направляются, пусть он и решает, принимать их или нет. Ведал бы князь, где споткнется, а где упадет, подстелил бы без скаредности соломки. Только не дано это знать смертному.

Тут к князю обратился Фрол со своей готовностью помочь: он хорошо понял, какое лихо тот на свою голову кличет. Фролу бы радоваться, что сообщит Малюте Скуратову и Богдану Вельскому весьма важное для них известие, и это ускорит получение из их рук царевой жалованной грамоты, но на сей раз взяло верх людское сострадание, тем более что князь, особенно в последнее время, держит Фрола безотлучно при своей правой руке, ни разу не обидел, даже трапезует с ним за одним столом, как равный с равным.

— Не послы они, мой князь, но лазутчики. Дозволь посечь. А письмо, если оно и впрямь есть, — подложное, не иначе. Спалим его и крышка. Тем более что никто кроме нас с тобой об этом не узнает.

— Не могу. Не по чести это.

— Ты думаешь, в письме медовые слова? Не разгневался бы Иван Васильевич на тебя, что допустил до него оскорбителей? Недруги твои обязательно наушничать станут. Мол, не сговор ли какой? Вместо, мол, Москвы к Оке подался, вдруг не случайно.

— За самовольство — отвечу. Царю решать, виновен ли я настолько, что карать следует. На все воля государя.