Вот и вышло, что отряд Ширинбека угодил в засаду и после короткого боя бежал, оставив более половины убитыми и плененными. В руках у дружинников оказался сам царевич.

Допрос Ширинбека был очень коротким. Поначалу он надменно молчал, и тогда князь Михаил Воротынский предупредил его:

— Разве ты не ведаешь, как мы, русские, поступаем с непрошеными гостями и как царь наш жалует тех, кто встает на его сторону? Мало ли царевичей, особенно казанских, живут в почести в городах российских. Станешь упрямствовать, я вынужден буду пытать тебя, несмотря на царское твое происхождение, ответишь чистосердечно на мои вопросы — молвлю за тебя слово самому царю, да и теперь не пленником ты станешь, а гостем моим.

Минута молчания и — подавленно:

— Я скажу все. Спрашивай, князь.

— Что собирается делать дальше отец твой, хан крымский?

— Думы великого хана в голове у Дивей-мурзы, а он нынче не у вас ли в плену?

«Неужто суздалец с порубежниками его заарканили?!» — еще не веря такому счастью, все же невольно возликовал душой Воротынский. Спросил, стараясь оставаться спокойным:

— Если я покажу тебе моих пленников, укажешь его?

— Да.

Ширинбек сдержал слово, и свое разоблачение Дивей-мурза воспринял с достоинством великого. На вопрос о своих планах ответил просто:

— Я собирался победить тебя, князь, но Аллах предопределил мне иное, и сейчас неважно, как я это собирался сделать.

— Как думаешь, хан крымский Девлет-Гирей постарается тебя вызволить?

— Взял бы ты моего повелителя, — гордо вскинув голову, ответил Дивей-мурза, — я бы его промыслил, он же мною не промыслит. Он — никудышный лашкаркаши… Был бы жив Теребердей-мурза, тот бы нашел ход, хотя и того дважды ты бил. Но его нет, и это — роковое. Хан может сегодня же повести тумены обратно в Крым, чтобы вернуться через год или два. Внезапно для вас. Как в прошлом году.

Ответ этот весьма озадачил князя Воротынского. Уйди хан небитым, вновь придется выставлять новые сторожи, ладить новые засечные линии, возводить новые города-крепости в Поле, ибо не дадут крымцы покоя ни летом, ни даже зимой, противясь продвижению русских в ничейные земли. И если ратники и посоха, подчиняясь повелению царя Ивана Васильевича, поедут в Поле, возможно, даже на смерть, то пахари, ремесленники, купцы и иной деловой люд не очень-то расхрабрятся — кому хочется оказаться на базаре рабов в Кафе.

«Не сложа руки сидеть, ожидаючи ханского хода! Не сложа! Упредить! Заставить штурмовать гуляй всеми силами! Заставить!»

Легко сказать — заставить. Но как?

Если, однако, очень хочется, то решение в конце концов найдется. И оно нашлось.

«Объявлю о захвате Дивей-мурзы, лашкаркаши крымского войска. Радость-то великая. Пусть ликуют ратники. К хану же пошлю как перебежчика Селезня Николку, чтоб шум в стане моем объяснил, будто гонец государев прискакал, идет-де царь всей России с полками. Поспешает. Послезавтра на исходе дня здесь будет».

Сказано — сделано. По гуляю и так уже расползся слух о пленении самого главного воеводы крымского, радостно будоража всех, но этому верилось и не верилось. Вот тут в самое время слово главного воеводы князя Михайла Воротынского. Подошел он всего лишь к одному костру, где в тесном кругу сидела десятка ратников вместе со своим десятником и пила крепкий травный чай.

— Ликуйте, соколы. У меня в руках сам Дивей-мурза. Без ратной головы остались крымцы-разбойники.

Спустя очень малое время уже весь гуляй-город пел песни, от души радуясь. Ахнула первая пушка, вторая, третья — началась канонада, словно встречали пушкари лезущих в крепость татар.

А князь Воротынский в это время вел беседу наедине с боярином своим Николаем Селезнем.

— Два хода нынче у хана крымского: дуром на нас переть либо через Поле бежать к себе. Вот этого никак нехотелось бы. Сколько людишек, которые срубы сторож и городов повезут в Поле, на верную смерть посылать мы будем. Рати не хватит всех оборонить, ибо сохранит Девлетка свои тумены и станет противиться нам в Поле. Да и новый поход замыслит, тумены новые полча. Нам его в пух и прах сейчас разбить желательно. С Божьей помощью. Вот тогда без помех порубежье на ноги встанет. Успеет оно и окрепнуть, пока Крым снова с духом соберется. Вот этому делу тебе послужить придется.

— Повелевай, князь. Исполню все. Только дозволь слово свое сказать?

— Милости прошу.

— Рискуешь, князь. У тебя более чем вдвое меньше рати, чем у Девлетки. Пустил бы от греха подальше Девлетку в свои улусы. А засеки? Исподволь станем пробиваться с Божьей помощью, да царевой волей…

— Рискую. Верно: либо пан, либо пропал. И еще одно меня мучит: как наше поражение на судьбе России скажется? Хоть и говорят исстари, будто мертвые сраму не имут, только неверно это. Проклянут нас потомки наши, как проклинают сербы нынешние тех воевод, которые не смогли одолеть турок под Косово. [253] Народ все помнит. Особенно — плохое. Доброе скорей забывается, когда мир и достаток. И все же я хочу сечи! Надеюсь победить!