В темнице князь Иван совсем обессилел, слабея с каждой минутой. Выдохнул с трудом:

— Всё. Отхожу. Так угодно Богу. Покличьте священника.

Когда стражнику передана была воля умирающего, князь немного ободрился. И заговорил почти обычным своим голосом:

— Живите, братья, дружно, поделив по-божески удел. Мать лелейте, — замолчал, собираясь с силами, за тем, после довольно длительной паузы, продолжил: — Ни о какой Литве не помышляйте. Никогда нет счастья русскому князю вне России. Государю служите честно.

Власть его от Бога. На порубежье ли велит воевать, полки ли даст, все одно радейте. О чести рода своего всегда помните. Прошу… Повелеваю… на государя зла в сердце не держите и помните — вы не только князья удельные, но еще и — служилые. Помните…

Смежились веки князя-воеводы, вздохнул он облегченно, словно отрешился от всего земного в мире сём и утих навечно.

Без покаяния отдал Богу душу.

Через некоторое время пожаловал в темницу священник. Не служка Казенного двора, а настоятель Архангельского собора. Поняв, что опоздал, перекрестился и выдохнул скорбно:

— Прости, Господи, душу мою грешную, — осенил крестным знамением покойника, покропил его святой водой и, поклонившись покойнику, вновь выдохнул скорбно: — Прими, Господи, раба твоего в лоно свое, а мя грешного прости.

Покойника унесли, пообещав детям, что похоронит его правительница по достоинству рода его, а вскоре после этого еще раз отворилась тяжелая дверь темницы, и стрелец-стражник внес полный поднос яств, приготовленных явно не на кухне Казенного двора. Да и сам стрелец не походил на стражника: молод, златокудр, щеки пылают здоровым румянцем, словно у девицы-красавицы, глаза голубые добротой искрятся.

Пояснил стрелец:

— Сам князь Телепнев прислал.

— Неси назад! Не станем из рук его брать милостыню, — заупрямился Михаил. — Он убил нашего отца.

— Не гневайте всесильного. Вас жалеючи, говорю. Какое он слово скажет, такое Елена-блудница повторит.

Сказал стрелец и опасливо глянул на дверь, не подслушивает ли кто.

— Как звать-величать тебя?

— Фрол. Сын Фрола. Фролов, выходит, я. Фрол Фролов.

— Не опасаешься, Фрол, что крамольное твое слово мы вынесем из темницы, себя спасаючи?

— Нет, — с мягкой улыбкой ответил стрелец. — Не того вы поля ягоды. Сразу видно.

— Спасибо.

Стрелец достал из кармана склянку с серой мазью и подал Михаилу.

— Эта мазь от меня. Алой [146] на меду и пепел ватный. Спины и задницы помажете, враз полегчает.

— Стоит ли? Завтра снова высекут да припалят. Может, сегодня даже.

— Не высекут, Бог даст. Глядишь, больше не угодите в пыточную.

Эти слова молодого стрельца взбудоражили сердца князей, появилась у них надежда на милость правительницы.

Увы. В пыточную их и впрямь больше не водили, но освободить не освобождали. Даже оков не сняли. Так настоял Телепнев. Кормить только стали лучше.

Когда Телепнев сообщил правительнице о смерти князя Ивана Воротынского, она опечалилась.

— Как разумею я, мой дорогой князь, безвинен покойник.

— Может быть. Строптив уж больно был. И отпрыски его ему под стать.

— Рыб бессловесных желаешь в подданных?

— Рыб не рыб, а послушание власти чтобы было.

— Выпустить, дорогой мой князюшка, Воротынских следует.

— В мыслях не держи. Мстить начнут. Как пить дать. Если не мыслили прежде Сигизмунду присягнуть, теперь — переметнутся. Пусть посидят в темнице окованные, поубудет строптивость, прилежней станут служить.

— Возможно, ты и прав. Как всегда. Будь по-твоему. Только гляди мне, не умори их голодом. Не стань детогубцем.

— Не уморю, государыня моя. Не уморю.

Нудно тянулись день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом, а в жизни узников князей Владимира и Михаила Воротынских ничто не менялось. Только появления в их камере Фрола Фролова вносили малое оживление в тягучую однообразность; впрочем, и это разнообразие со временем стало привычным, даже надоедливым — Фрол ничего, кроме как о мелких кознях в Кремле, не рассказывал или по незнанию своему, или из осторожности. Скорее всего, как считали братья, знал он не слишком много.

Но однажды Фрол буквально влетел в камеру с необычной лихостью и выпалил:

— Все! Нет Елены-блудницы! Шуйские ее отравили! Он светился радостью, и это весьма удивило братьев, Михаил даже спросил:

— Тебе-то чего плохого сделала великая княгиня Елена?

— Теперь князь Овчина-Телепнев согнет в бараний рог своих врагов, — пропустив мимо ушей вопрос князя, выплескивал распирающую его радость Фрол Фролов. — Сердобольство Еленино, ему мешавшее, теперь кончилось! Первыми поплатятся Шуйские!