За столом Михаил Воротынский сидел выше первостатейных бояр, по правую руку двоюродного брата царева Владимира Андреевича. [171] Ласковым словом и золотым рублем памятным одарил Иван Васильевич главного воеводу первым, а после долгого пира позвал князя с собой на беседу, что собирался вести с мастерами Бармой и Постником, [172] кому по совету патриарха Макария поручил царь воздвигнуть храм в честь взятия Казани.

Разговор был долгим. Без загляду в царский рот.

— Ты рассуди, государь, — возражал густым баритоном каменных дел мастер Постник, оглаживая темно-русую окладистую бороду и лукаво глядя на Ивана Васильевича, — на кой ляд в самом сердце города тому храму стоять? Не ты ли подмял басурманский стольный град, не здесь ли в Кремле тот успех твой ладился? Вот я и говорю: за стеной кремлевской храму стоять, у пяты твоей, а не в сердце. Мы с Бармой и место подходящее углядели.

— Ишь ты? Не только, выходит, хоромы божьи вы ладить мастера, у вас еще ума — палата. И все же у Кулишек храму стоять, что на спуске к Москве-реке. — И к митрополиту Макарию: — Что скажешь, первосвященный?

— Скажу, ладно будет. Окроплю только то место святой водой, да и — с Богом.

— А еще мы думаем, грешным делом, чтобы храм на мечеть басурманскую походил. Сказывают, есть в Казани соборная кулшерифовская мечеть, вот ей в укор и ставить храм, — высказал свое мнение Барма, детина подстать своему другу-мастеру, только чуток светлей бородой да глазами голубей. — Поглядеть бы на ту мечеть сперва, пока за дело не взялись.

Иван Васильевич задумался. Верный вроде бы совет и будто кощунственный, но не митрополита спросил, а князя Воротынского:

— Что скажешь, князь Михаил?

Воротынскому лестно, что его мнение царь поставил впереди митрополичьего, а совет каменных дел мастера Бармы ему пришелся по душе дерзостью своей. Ему, воеводе, дерзость всегда похвальна. Ответил без запинки:

— Зело разумно.

Сейчас, спеша домой и предвкушая радость предстоящих минут и часов, князь одновременно как бы вновь проходил памятью по сегодняшнему дню, и гордостью полнилось его сердце. Да как же иначе, потомки будут помнить его не только как главного воеводу рати, взявшей Казань, но и как участника закладки храма Покрова Богородицы, в честь славной для России победы.

Да, блаженственное счастье — крылатое. Увы, оно может так же быстро упорхнуть, как и прилететь. Зато помехи счастью тому хотя и подползают таясь и не прытко, зато уж, как силу наберут, отступают ой как не вдруг.

Для Михаила Воротынского время безмятежного отдохновения пронеслось словно миг. Крещена дочь в одной купели с наследником престола Дмитрием, отшумели пиры в честь столь богоугодного дела; подумывать начал князь Михаил, как бы ловчее положить почин просьбе государя, чтобы отпустил он его в свой удел служить службу порубежную, ибо дважды уже слал верный стремянный Никифор Двужил гонцов с известием о неспокойности на рубежах удела. Доставил он и отписку нойона Челимбека, который сообщал, что подружился с калгой [173] и теперь ведомы ему дела и даже намерения хана крымского. В той отписке черным по белому сказано: не смирятся без борьбы ни Таврида, ни османская Турция с покорением русским царем Казани, станут готовить походы один за другим. Погуще и сакм полезет через засечную линию тревожить русские земли и хватать полон.

Хотя и доволен князь Воротынский, что не забыл его верный отцов слуга Челимбек, достигнувший высокого положения в ханстве, но вместе с тем забота о безопасности удела, а значит, и безопасности украин царских гложет душу и сердце.

Мила, конечно же, жизнь в стольном городе, скучней и обременительней станет она в Одоеве, только как без этого? На то и пожаловал государь вотчину на краю, почитай, земли своей, чтобы владелец берег ее как зеницу ока.

И вот в тот вечер, когда князь Воротынский окончательно решил, что завтра попросится в удел, и переписал набело Челимбеково предостережение, убрав, правда, его имя, чтобы, не дай Бог, в Разрядном приказе, куда наверняка передаст тайную отписку нойона царь, не стал бы он известен дьякам, ибо чем черт не шутит, пока Бог спит, а терять такого верного друга Воротынскому не хотелось, тем более подвергать его опасности, — так вот, в тот самый вечер, когда все было подготовлено к предстоящему с государем разговору, прискакал из Кремля гонец.

— Государь велит поспешить к нему.

— Что за дело на ночь глядя? Иль стряслось что?

— Худо. Зело занедужил свет-Иван Васильевич. Поспеши, князь.

— Так вдруг?

— Нет. С утра в горячке. Таился только. Теперь же в беспамятстве больше. Вот и скликать велел бояр думских. Дьяк царев Михайлов духовную пишет. Поспеши.

Хоть и прилично от Кремля дворец Воротынского, но у ложа больного оказался князь Михаил не последним.

Брат его, князь Владимир, был уже там. Прибыли и князья Иван Мстиславский, Дмитрий Палецкий, Иван Шереметев, Михайло Морозов, Захарьины-Юрьевы. А братья царевы, князья Шуйские, Глинские и иные первостатейные, похоже, не очень-то торопились. Не было, к удивлению Михаила Воротынского, среди спешно отозвавшихся на зов царя ни иерея Сильвестра, [174] ставшего волей Ивана Васильевича его духовником, ни Адашева, обласканного и возвышенного государем, будто тот сын его любезный. Им бы в первую очередь здесь быть.

У изголовья находившегося без сознания Ивана Васильевича стоял царев дьяк Михайлов со свитком в руке.

«Вот и духовная готова, — с тоской подумал Воротынский. — Неужто так безмерны наши грехи, что отнимает у нас Господь такого царя?!»

Долго длилось гнетущее молчание, никто больше не появлялся, и это начало беспокоить собравшихся. Они поначалу лишь переглядывались недоуменно, но вот не выдержал боярин Морозов:

— Где братья царевы Юрий и Владимир? Шуйские где? Вельские?