Мы прошлись по парку Горького. Листва с деревьев уже облетела. Скованные, словно каторжники, попарно качели простужено поскрипывали. Треть серого неба занимало чертово колесо.

Момина была в белом плаще до пят, туго перетянутом в талии. Лицо ее тоже было белым, даже голубоватым, она зябко куталась в воротник. А я – в джинсовом костюмчике практически в любое время года, с меня – что с гуся вода.

– Давай купим мороженного, – предложил я.

– С ума сошел. – Набрав в легкие воздух, она превратила его в облако пара.

– Ничего, клин клином вышибают.

– По-моему, здесь продают вкусные чебуреки. И даже кофе вполне приемлемый. С коньяком.

– Тогда вперед.

Мы двинулись дальше по пустынным аллеям.

Кафе представляло собой застекленную веранду. За одним из столиков сидел меланхоличный грузин, остальные были свободны.

– Бархатный сэзон уже п-ссс, – сказал нам грузин.

Чебуреки были как чебуреки – ничего особенного.

– В детстве мы проводили здесь все воскресенья, – сказала Момина. – Вдвоем с отцом. Жрали такие вот чебуреки, катались на качелях, ходили смотреть мультики в кинотеатр. Он все время шутил, а я хохотала. Летом находили место в тени, и он читал мне какую-нибудь книгу. А позже мы читали уже по очереди: страницу я, три страницы он. Или играли в ножички. У нас тут была своя роща. Я тебе потом покажу. Он говорил мне: „Пойдем прогуляемся по нашей роще". Между прочим, я была очень красивой девочкой.

– Кто бы мог подумать.

Значит погружение в Середу продолжается. Наденем скафандры.

Она пила кофе маленькими глоточками. Маленькая девочка. Тогда, в ночь окровавленных простыней, мы были мистером и миссис Момиными, зачавшими дитя. А сегодня я уже прогуливал это дитя в парке. События разворачивались стремительнее, чем в романе. Через иллюминатор скафандра я видел березовую рощу, в которой папа Момин играл с дочуркой в ножички. А потом читал ей „Алису". А позже они шли в расположенный по соседству кинотеатр.

Что будем смотреть? Ведь в кинотеатре три зала. Папаше с ребенком хотелось бы „Петьку в космосе", а взрослая Светлана с мудозвоном Твердовским предпочитали „Расёмон" Акиро Куросавы. В итоге папаша с ребенком пошли на „Расёмон", и она смотрела, затаив дыхание.

– Тебе интересно? – время от времени спрашивал отец.

– Да, – отвечала она, не отводя взгляда от экрана.

Папа спрашивал намеренно, чтобы она в полной мере ощутила удовольствие, чтобы этот волшебный миг не пролетел незаметно.

– Вот тебе и ответ, – сказала она, когда мы снова оказались в парке.

– Ответ на что? – не понял я.

– На твой отвратительный выпад в адрес Набокова.

Очевидно, погружение уже закончилось, и мы снова вынырнули на поверхность.

– Главная тема фильма – субъективность восприятия. Интересно, что сюжет основывается не на рассказе Акутагавы „Ворота Расёмон", а на другом его рассказе – „В чаще". По сути ту же самую идею эксплуатировал и Эрве Базен. Теперь попробуй сказать, что кто-то из них занимался подражательством.

Я отвернул от скафандра металлический шар с круглыми стеклами и стащил его с башки.

– Интересно, что было написано раньше, „Прощание с Матерой" Распутина или „Потоп" Роберта Пена Уоррена? – не успокаивалась она.

– Я говорил о каком-то конкретном случае, а не вообще.

– Ох, Гена, жаль, что ты так наплевательски относишься к Набокову.

– Я очень хорошо отношусь к Набокову, – возразил я.

По-видимому, речь сейчас зашла о партийной принадлежности, и передо мной стояла строгая комисарша. И я был полон решимости доказать свою благонадежность. Схлопотать пулю из маузера мне как-то не улыбалось.

– Между прочим, тебе эти очки совершенно не идут. – Я забыл снять свои битловки после окончания сеанса.

– Зато точно такие же носил Джон Леннон.

Она сказала что-то ругательное в отношении современного российского кино. И я с воодушевлением подхватил тему: я бы с удовольствием напустил на российское кино „убийцу экрана" вместе с „Андрюшкой" и „Сиськиным", да и вообще всю кодлу. Наше серьезное российское кино постепенно переходит в разряд параллельного. Тут впору посоветовать гражданам смотреть цветные сны – самые интересные фильмы в мире.

Я очень старался. Я еще на что-то рассчитывал. Пробежали между нами трихомонады или нет? Что она ощущала в период лечения?

Будь она действительно любительницей контрастов, она бы сказала: „А теперь трахни меня в лифте. Да так, чтобы искры из глаз посыпались"

Она повернула ко мне свое очаровательное личико:

– Ну ладно, тебе пора за компьютер. Можно меня не провожать.

Алкоголик Стеценко – наш бравый капитан Маз Дон – снова находился в состоянии анабиоза. Его тело покоилось рядом с полузасохшей лужей. Я переступил через него и уселся на скамейку.