Под эти звуки я уходил в забытье и вновь возвращался, наполненный гулом и грохотом. В соседней комнате спал директор. Я позавидовал его глубокому, безмятежному храпу.

Думал о наших детишках, об исступленной ярости жизни: откуда в них это? Про Мертвое море думал, что рядом, ниже уровня моря, — чудо природы — сплошная едкая кислота. Растворены в нем были люди Содома, Гоморры и трех еще городов. Души их жителей по-прежнему живы, превратившись, однако, в ангелов зла… Словом, сущие Содом и Гоморра!

Память переносит меня в другую землю, во Львов, обложенный низкими мрачными тучами, из которых сеется мокрая пыль. Вечно дождливый город, вечно мокрое лето.

С Мироном Тышлером мы идем под одним зонтом. Он выглядит важным, надутым, мой спутник. Я же, напротив, возбужден, суетлив, как никогда в жизни. Лишь позже дойдет: коснулся ангел меня — Оживляющий ангел. Чую тонкий, как ультразвук, шорох крыльев, кожаных перепонок, задираю время от времени голову — никого!

Кидаюсь то слева, то справа вокруг Мирона — капитана Закарпатского военного округа, начальника молодежного литобъединения. Пузатый молодой Мирон величаво несет свой мундир, народ перед ним расступается. Мы, собственно, идем по базару, вдоль зеленных рядов, в сторону городского фонтана, стреляющего шумными струями. Сейчас, как я понимаю, на месте базара стоит памятник Степану Бандере, исполненный в античной манере, роскошный памятник в двойной человеческий рост. Хотя известно, что был злодей коротышкой. А что поделаешь? Все тот же наш искаженный мир с непредсказуемым прошлым!

— Я так понимаю, Мирон Абрамыч, это победа не только над коалицией арабских армий, но и над русским оружием! — кричу я на весь базар, хлопая его по плечу. — Русским оружием они воевали! А это значит, что мы и их покровителям блестяще всыпали. Ха-ха — посрамлены коммуняки! Честно признаться, явственно на себе ощущаю красный берет десантника, ботинки военные, пятнистую форму израильского бойца… Да и тебе, хочу доложить, отныне не эти звездочки личат, и не фуражка с лакированным козырьком, а форма иная, старик! И ты, и я, и каждый в мире еврей теперь понимает — это не просто великий час, а наша всеобщая национальная победа!

На самом нежном рассвете — светлой ниточке над Моавитским хребтом мы тронулись к вершине мрачной скалы. Наполнили фляги из кранов, взяли молитвенные принадлежности и вышли в путь.

Природа вокруг изменилась, остыла. Воздух был неожиданно свеж, колыхаясь поверх щебенки белесыми столбами.

Идем странным лунным ландшафтом, едва приметной тропой. Мимо древних каменных ограждений — бывший лагерь римского легиона, в обход Масады, беговою тропою факельщиков.

Ползем, растянувшись на километр, спиралью вокруг скалы. В голове процессии Нахлиэли, а замыкающий — я, с автоматом. Зыркаю по складкам горы, не затаился ли где каналья? А может, и целая свора. Ибо все у нас может быть в самом неподходящем месте. Какого кина мы только не насмотрелись! Господи, упаси! Сотню моих детей не сделай добычею каннибалов!

Там, далеко впереди, белогрудая трясогузка дает сейчас головному отряду бесконечные пояснения.

…Восстание в Иудее подавлено, разрушен Ерушалаим. Продолжая злодейский замысел Тита, Адриан-победитель велел перепахать гору Мория, отстроив все заново в виде квадрата, с ровными улицами, пересекающимися под прямым углом. На месте же Храма — одного из удивительных чудес света — появилось языческое капище. Но самое тяжкое — запретил иудеям молиться и приносить жертвы, исполнять заповеди, предписанные святой Торой. То, без чего немыслима духовная суть народа.

И только тут, на Масаде, остались держать оборону девятьсот восемнадцать евреев. Третий год стоит под неприступной скалой Девятый легион Сильвы — десять тысяч солдат, и ничего не могут поделать. Хоть тресни, либо снимай осаду! Какой позор для великой Римской империи! Впрочем, есть и еще вариант…

Иду и слушаю тишину. Какую-то гулкую и густую, хранящую все еще всхрапы боевых коней, лязги летящих квадриг, стуки щитов и копий, перекличку стражей за поворотами троп — на арамейском и на латыни — треск и копоть пылающих факелов.

И думаю: ах, в тишину бы эту войти, проникнуть, потрогать ее, ведь ясно, что она существует! Вечно была, есть и будет.

А окажись я тогда на Масаде с этим вот самым “узи” и с кучей к нему магазинов? Вся бы история наша имела другой совершенно вид! Да и не только наша… Автомат “узи” и десять тысяч к нему патронов — на весь легион Сильвы. Вопрос в том, кто бы меня допустил? Ибо так говорят мудрецы: Всевышнему не нужна подмога, разве что для чудес.

Я всхожу на Масаду не первый раз. Поднимался и этой тропой, поднимался фуникулером. Шел с юга — со стороны Арада, где ищут издавна нефть. Оттуда, от буровых вышек, идет та самая насыпь, проклятая насыпь, по которой римляне втащили таран. Довольно крутая, размытая временем и дождями…

И всякий раз моя кожа с головы до ног в гусиных пупырышках. Ибо, кроме детских пустых фантазий, неотступно думаю про очевидные чудеса. Там, на Масаде, в развалинах древней синагоги, Игаль Ядин, бывший начальник генштаба, профессор, выдающийся археолог, наткнулся на свиток совершенно истлевший, где читались всего лишь несколько фраз, относящихся к известному пророчеству Иезекииля: “…И оживут ваши кости мертвые и сухие, и обрастут жилами, плотью и кожей. От четырех ветров вернется к вам дыхание жизни. И оживете, и встанете на ноги — полчище великое, весьма и весьма. Ибо кости эти — весь дом Израиля…”