Солнце, поспевшее наконец выглянуть из-за леса, высвечивает развороченную ямами землю, не осыпавшуюся еще, с поваленных сосен серо-зеленую хвою, пожелтелые кроны берез.

В Старокурмашеве, видать, тоже осень. И березка, которая возле дома, надо думать, пожелтела уже... Как там у них с дровишками на зиму, успели ай нет? Получку свою отправил жене, это хорошо, себе осталось рублей пятнадцать всего, ну оно ничего, хватит. Велел прикупить лошадь какую, чтоб и недорого, да крепко. Без коняги и дом-то не хозяйство, пустое слово. Ежели подфартит малость, можно и телку еще на те деньги, вона... Глядишь — через пару годков корова на дворе. Старший сынка, Мирзанур, мать отписала, в школу, мол, ходит. В деревне теперь своя школа! Ну, стало быть, в этом годе и младшенькая, Кашифа, к учебе пристроится. Мирзанур-то четыре года ходил далеко, в соседнем селе учился. Нынче у себя будет, рад небось. Детишки, как подумать, вырастут пограмотней, нежели тятька их, надо им одежу справную ладить, будут тогда не хуже людей...

Мирсаит-абзый, .вдруг задохнувшись, ясно увидел перед собой четырнадцатилетнего сынишку и Кашифу, дочку девяти лет, ласковую, тихую, потом и мать их, Маугизу, бойкую на язычок, любящую детей до страсти.

Оглядывая задумчивыми еще глазами толпу новоприбывших, которая гомонила у конторы, прошел он вовнутрь. Перешагивая через корзины и мешки людей, на корточках томящихся у замшелых стенок, грузно, по коридору, миновал отдел кадров — там тоже было полным-полно мужиков, видно, прибывали они каждодневно. Ждут мужики документы, волнуются, лица их, заросшие колючей щетиною, взволнованны, но галдят довольно мирно пока, без особого крику, спрошают друг друга о деле:

— Пачпорт дали, што ль?

— Бяда! Отправют обратно, дык погнесся ведь от обиды!

— Но, гололобый, куды прешь?

— Закройсь, паршивец! Ить я тебе врежу по уху!

— Пашул вон! Что ты, не при царе Микулае, а то — врежу!

— Тише!

Мирсаит-абзый шел сквозь народ в коридоре решительно, дойдя же до кабинета начальника строительства, сильно взволновался. Снял с головы фуражку, постукал сапогами, сбивая пыль, которой не было, потоптался несколько, потом все же толкнул осторожно дверь...

— Можно ли?

Ответа ему не было, да и сам вопрос его потонул в шуме голосов, наполнивших большую комнату, оказалось, и здесь полно народу.

— Можно, что ли? — спросил он еще, остановясь у порога. Никто не услышал по-прежнему, и Ардуанов, кашлянув, обратился уже громче.

От стола, окруженного гомонящим людом, приподнялась чья-то голова. Потом показалась девушка с густыми черными волосами, уложенными в две косы, с бело-румяным, как спелое анисовое яблоко, лицом, выйдя из толпы, она подошла к Ардуанову.

— Не товарищ ли Ардуанов? — спросила и она, легко улыбаясь, чисто по-татарски.

Мирсаит-абзый посветлел враз сердцем, словно обласканный неожиданным теплом, улыбнулся навстречу.

— Я, дочка, я это. Сказывали, мол, будто вызывал кто-то. Правда ай нет?

— Да, да. Вам к восьми, пока еще рано, минут пятнадцать придется обождать. Потерпите чуть-чуть. Я сейчас сообщу Никифору Степановичу, хорошо? Вот, посидите на моем стуле... — она поставила перед ним с высокою спинкою стульчик, постукивая каблуками, пошла к двери в глубине комнаты.

Тут Ардуанов понял наконец, что комната эта еще не кабинет начальника, а, получается, вроде как приемная. «И как попала в грубый народ такая райская птичка?» — ухмыльнулся он про себя, вспомнились вдруг молодость, времена, когда, умыкнул он свою будущую жену, — сделалось ему хорошо и приятно. Хотел было присесть на стул, поданный красивой девушкой, и чуть не ударился об пол — стул, пока раздумывал он, давно кто-то унес. Видно, крепко досадил он тем, у стола, что прервал их дело. Вон как уставились, кажется, слопали бы, да пока молчат сердито.

— Заходите, пожалуйста, товарищ Ардуанов, вас просят, — увела его давешняя красавичка от обжигающих недовольных взглядов.

В кабинете начальника встретил его стройный человек в костюме, галстуке, с зачесанными на косой ряд светло-русыми волосами. Был он довольно высок, чуть, может, ниже Ардуанова, но худощавей гораздо.

Ардуанов, войдя, мельком обежал глазами комнату главного, — мебелишки стояло не густо, как и в приемной: фанерный шкап, большой дубовый стол да три стула.

Начальник представился — Крутаков Никифор Степанович, — усадил грузного собеседника на стул, подтянув свой поближе, расположился рядом и начал просто, обращаясь к Мирсаиту-абзый, как к старому знакомому:

— Это вы хорошо сделали, товарищ Ардуанов, что пришли. — С усилием выволок он из нагрудного кармана пиджака большие, с чайное, наверное, блюдечко, сталью поблескивающие часы, взглянул на них. — А то бы сам за вами пошел, честное слово. — Помолчал, выдержав небольшую паузу. — Вы читать-писать смыслите?

— Угу, — недоумевающе сказал Ардуанов.

— О, это уже лучше. Вот, посмотрите пока газетку, она по-вашему напечатана. Мне тут срочно письмо одно надо отправить, так вы пока читайте вот, — говоря все это, он свернул газетный лист вчетверо и хлопнул по нему ладонью, показывая, где читать.