Тело покойника перевезли в больницу. Судебная экспертиза и оперативные работники приступили к делу.

Решено было, что утром бригада выйдет на работу как обычно. Все хорошо знали: приостановить работы — значит дать тайным вредителям возможность распространить среди населения всякие слухи. И конечно, воспользовавшись брожениями, они могут еще какое-нибудь черное дело натворить.

— Мирсаит Ардуанович, похоронных церемоний вашего народа я не знаю, поэтому дело это целиком возлагается на тебя, — сказал Хангильдян. — Сделай все, что находишь нужным. Только не забывай: Фахриев был комсомольцем, и мы, после соблюдения всех ваших обычаев, должны положить его останки в гроб, чтобы народ мог проститься с ним. Я еще раз по-товарищески тебя прошу: давай будем действовать, заранее обдумав все, вплоть до мельчайших деталей. Сразу видно, ребята в ярости, в особенности парни из твоей бригады, как бы не начался у нас стихийный бунт. Сам знаешь, нет в мире опасней провокации, чем игра на национальных чувствах.

— Ребят я успокою. До сих пор они меня во всем слушались, — сказал Мирсаит-абзый. — Нам ведь еще надо сообщить родственникам покойного, найти все, что нужно будет для похорон. Куда это Сагайкин-то запропастился? Черт, в самый нужный момент...

— Да уж, действительно. Надо бы, — конечно, выяснить... Машину, которую водил Фахриев, думаю, хорошенько помыть, обтянуть красной и черной материей. Впрочем, все это сделает Мицкалевич...

«Куда же мог деться Сагайкин? Вот тоже проблема! Нет, все-таки пустой человек!» — думал секретарь парткома, оставшись один, но решил пока этим голову не забивать — и без того она сумрачно гудела.

Тело покойника, как и было уговорено, обмыли по татарскому обычаю, положив в специальный лубок; сделал это, с помощью давно живших в Березниках стариков татар, Бахтияр-абзый Гайнуллин; затем облачили тело в новую одежду и положили в гроб. Поначалу хотели было выносить тело из барака, но подумали, что народу придет много и в бараке места может не хватить; поэтому гроб решили установить в клубе. Крутанов посоветовал прощание и похороны приурочить ко времени перерыва на отдых, обеденный перерыв на час удлинить и оповестить об этом, через агитаторов, воспитателей и бригадиров, всю стройку.

В двенадцать часов дня в течение целой минуты траурно пел гудок старого содового завода. Люди, оставив работу, медленно пошли в клуб, на улицу Пятилетки.

На километр с лишним вытянулась очередь пришедших попрощаться с покойным. Молча заходят они; выразив безмолвно последнее свое уважение совсем еще молодому парню, что лежит в гробу, усыпанный полевыми цветами, выходят тихо; выходят с тяжким горем в груди, с горькой жалостью к Зульхабире, сидящей молча у изголовья Нефуша. Стискиваются у людей зубы, сжимаются кулаки...

Гроб выносят на машину. Глядя скорбно на волнующееся внизу море людей, Хангильдян говорит слова прощания:

— Товарищи, кровавый вражеский нож унес от нас комсомольца Фахриева. Было ему всего двадцать пять лет. Он любил жизнь, любил своих товарищей, телом и душой он был предан нашей стройке. Начав с землекопа, Фахриев стал бетонщиком, потом водил первую же полученную стройкой машину. Враг хочет разрушить наши ряды, хочет протянуть кровавую руку к нашей дружбе, закалившейся на этой стройке; враг хочет посеять среди нас панику. Не выйдет! На похоронах своего рабочего, товарища, комсомольца Набиуллы Фахриева мы торжественно клянемся удвоить и утроить нашу энергию, закончить с честью строительство химического гиганта страны социализма...

...Вжались друг в друга медные тарелки, и плоский звон их донес людям реальность смерти; и звуки серебряных труб, и гулкий барабанный рокот маршем сплотили людей в едином шаге, в едином протестующем и утверждающем кулаке.

Над ними — светлое июньское солнце, в небе — белые, словно пух лебединый, облака; по дороге медленно катится грузовик, на нем — Набиулла Фахриев, и у изголовья его, как черная, с подбитыми крыльями птица, сидит Зульхабира. Рядом с нею — Мирсаит Ардуанов, на скамейках — ребята из его бригады.

Шагают по земле люди, едут конные милиционеры с винтовками за плечами. Медные тарелки, серебряные трубы, натянутые туго-звенящие широкие барабаны ведут людей торжественно-траурным маршем.

В последний путь провожают молодого солдата строительного фронта...

А Ксенофонт Иванович Сагайкин никуда не исчезал: под вечер в день сабантуя был он арестован и томился в одиночной камере, коротал там ужасную ночь, ворочая в душе столь короткое и бесконечно грозное слово «гепеу» — ждал в смятении, когда наконец вызовут его на первый допрос.

Наверное, самое тяжкое в жизни человека — неопределенность. Если бы Сагайкин доподлинно знал, почему и отчего оказался он в этой камере, то заранее подумал бы и о том, как себя держать во время допроса, какую линию поведения себе выбрать; за бессонную эту ночь наверняка сумел бы он придумать такое, что ни один человек, будь хоть семи пядей во лбу, не смог бы под него подкопаться. Но ничего он не знает. Не знает, черт побери! Удалось ли «надежным людям» прикончить жениха, если хлопнули, то как, где, сумели ли выйти сухими из воды — ничего не знает; вот и его самого арестовали: просто так, по подозрению только, или же продал его один из «надежных людей», оказавшись под арестом? Ничего не знает Сагайкин и от этого незнания страдает, мечется, мучается страшно... К какому прийти решению, какую защиту придумать, о господи...