— Шевелись живее! — застонал Белохатко.

Голицын яростно рванулся… От тщетного и резкого усилия свело судорогой локти.

— Не могу я, Андрей Иваныч! — прохрипел акустик, даже не удивившись, что впервые в жизни назвал боцмана по имени-отчеству. — Руки зажало…

Белохатко сунулся было под настил, но самое просторное место уже занимало голицынское тело. Рядом оставался промежуток, в который бы не влезла и кошка… Боцман рванул с плеч резиновую рубаху, сбросил китель, аварийный свитер… Он сгреб с привода носовых рулей пригоршню тавота, растер по голой груди жирную мазь и, выдохнув почти весь воздух, втиснул щуплое тело под стальные листы. Как он там прополз к трубопроводу, одному богу известно… Нащупав голицынские руки, смазал их остатками тавота.

— Кости-то целы?

— Кажется…

— Тогда рви!!

И обожгло, ошпарило, будто руки выскочили не из-под трубы, а из костра.

Они переодевались в своей кают-компании. Голицын, потряхивая ободранными кистями, отстегнул и бросил в «кандейку» манжеты, красные от крови и бурые от тавота.

— Лодка чистеньких не любит! — беззлобно усмехнулся боцман.

— Жаль, нет второй пары! — не то поморщился, не то улыбнулся Голицын.

По Невскому проспекту шагал мичман. Мичман как мичман: в белой летней фуражке, в черной тужурке с красными радиомолниями на рукаве. Моряк победно поглядывал на прохожих — никому из них невдомек, что в удостоверении личности мичмана только что появилась строка: «Курсант высшего военно-морского»… славнейшего и старейшего в стране училища. И идет мичман-курсант на Васильевский остров, где испокон веку селились моряки и где ему посчастливилось снять комнату в верхнем этаже старинного дома.

Там из низенького дортуарного оконца открывается высокий вид на крыши гаванских улиц, на жирафьи шеи портальных кранов, на мачты без парусов, но в антеннах, на море, почти неразличимое сквозь сизую дымку города. И видное лишь тем, кто хочет его увидеть.