Для него история началась заново, когда он нашел там Джессику. Конечно, таких, как Джессика, много, но среди них была и единственная. Найдя ее, можно было открыть окно в ее жизнь, убеждаясь в ее существовании, но точно так же можно было его и закрыть. Можно было завершить программу или даже перезагрузить компьютер, и тогда прошлое исчезало, и можно было начать все заново. Клавиша «Удалить» существует не просто так. Иногда нужно начать сначала.

Одна из его любимых серий снимков с веб-камеры была сделана в Питтсбурге, городе, в котором он никогда не был. Она состояла из трех изображений, относившихся к интервалу с 5.43 до 6.14 однажды утром в конце мая 2003 года. Все они были сделаны одной и той же камерой, хотя ее направление и степень увеличения менялись от снимка к снимку, вместо того чтобы давать одну и ту же неизменную картинку. На первом снимке рассветное небо, покрытое розоватыми облаками, занимало верхнюю половину кадра. Внизу слева струилась река Аллегейни, в темных водах которой отражались три моста. Повсюду — на улицах, вдоль берегов реки, вокруг фонтана и бассейна в конце парка Пойнт-Стейт, у супермаркета — горели огни, маленькие белые точки, казавшиеся в угасающих сумерках золотистыми или розовыми.

Второй снимок был сделан со значительно большим увеличением, и за прошедшие четверть часа камера успела повернуться в другую сторону. Трудно было сказать, какой именно части города соответствует эта картинка. Кадр в основном заполняли деревья, а также тянувшийся среди них участок ведшего в город шоссе, на котором можно было заметить несколько автомобилей — ранние пташки, спешившие на работу. Изображение казалось более ярким, поскольку на нем было меньше неба.

Последняя картинка показывала слияние двух рек, снятое под несколько другим углом. Камера была повернута чуть к югу, к тому месту, где Мононгахила сливалась с Аллегейни у все еще погруженного во мрак моста Форт-Питт. Огней нигде не было видно — то ли в городе выключали свет ровно в шесть, то ли их уже не было заметно на фоне посветлевшего неба.

Он немало времени провел за изучением этих картинок, постепенно понимая, что на самом деле говорит Сеть о тех, за кем наблюдает. Становилось ясно, что можно жить в городе, быть одним из его обитателей и при этом не осознавать, что являешься частью чего-то большего. Примерно то же можно было бы сказать о мышах, живущих в человеческом доме, — это их местожительство, но это вовсе не означает, что они имеют какие-то права, что их кто-то воспринимает всерьез, что они не являются законной добычей для кошек и мышеловок. Точно так же можно сидеть целый день в ресторане, но при этом оставаться не более чем посетителем, временно занимающим место, принадлежащее кому-то другому, место, на которое ты получил право, отдав деньги за кофе и гамбургеры. Даже если у тебя есть свой собственный уютный дом в пригороде, тебе все равно приходится платить за все: отдавать кредит, который ты взял, чтобы купить дом, откладывать деньги на лечение зубов сына и на будущую свадьбу дочери, оплачивать страховку, которая может покрыть расходы на операцию для родителей, но не спасет их жизни. Ты тратишь свое время, отдавая его тем, кто использует его ради собственной прибыли, продавая свою продукцию ценой твоей жизни. Твое время становится ее тайным ингредиентом, дополнительной приправой; твоя жизнь раздается бесплатно на дне пакетов, словно рекламные вкладыши. Взамен тебе помогают отдать долги банку, больницам и самой судьбе — и ты мотаешься каждый день туда и обратно, между домом и работой, на машине, за которую ты выплачиваешь кредит и которую, как бы ты о ней ни заботился, увезут из твоего гаража на буксире через несколько дней после того, как не будет сделан очередной взнос.

Ты продолжаешь заниматься этим, пока не постареешь, и твоя жизнь начнет катиться в обратную сторону. И вместо целого дома тебе останется лишь комната в доме кого-то из твоих детей, если, конечно, тебя вообще примут к себе, а под конец — комната в странном здании, в окружении стариков, с которыми ты никогда раньше не был знаком, а даже если бы и был, то они могли бы тебе не понравиться. Молодые не понимают, что хотя старики все похожи друг на друга, это вовсе не означает, что они одинаковые внутри. Они никогда не уживаются вместе. И ты еще более остро начинаешь осознавать, что жизнь идет совсем не туда. Словно кто-то стер с диска твоей жизни все то время, пока ты имел собственный дом, жил в мире своих желаний и стремлений. Его мягко вынули из твоих рук, словно кухонный нож у маленького ребенка. Вещи, которые тебе принадлежали и помогали ощущать себя личностью, отданы, проданы или выброшены, и ты снова заперт в маленькой комнатке, словно тебе двенадцать лет, но на этот раз, вместо того чтобы ощущать себя частью окружающего мира, ты понимаешь, что жизнь давно уже утратила всякий смысл. Ты сидишь в тишине и смотришь в окно, пытаясь не впасть в панику при мысли, что прошлое быстро забывается и что в нем на самом деле было не так уж и много ценного. Весь опыт, который ты накапливал в течение десятилетий, словно растворяется, вновь обрекая тебя на зависимость от других; и невозможно обманывать себя, думая, что через подобное надо лишь пройти, что все еще впереди. Впереди ничего нет. Твое время прошло. Теперь ты всего лишь существуешь на фоне чьей-то чужой жизни, и даже это, вероятно, продлится недолго.

Тем временем другие точно так же выезжают на работу из твоего гаража, живут в твоем бывшем доме, перекрашивают стены, срывают полки — а планета продолжает вращаться.

Однажды, после особо утомительного путешествия в туалет и обратно, когда ее снова усадили в кресло, в котором она выглядела измученной, маленькой и пристыженной, бабушка посмотрела на мальчика и сказала:

— Жаль, что Он откладывает самое худшее на конец.

Он не понял тогда ее слов, но они стали ясны семь месяцев спустя, когда он молча сидел позади одного из кресел в гостиной после возвращения с похорон бабушки. Он сидел уже там довольно долго, когда вошла его мать с пластинкой в руках. Она подошла к проигрывателю, включила его, а потом села в кресло и стала слушать.

Он по-настоящему испугался, не зная, что делать. Он знал, что мать хочет побыть одна и вряд ли ей понравится, если она обнаружит его здесь. Окончательно он это понял, когда услышал, что мать плачет. До этого он никогда не видел мать плачущей. Впрочем, никогда не видел этого и после.

Он просто сидел и слушал.

Мать прослушала пластинку от начала до конца. Потом встала, сорвала пластинку с проигрывателя и со всей силы швырнула ее в угол, где та разлетелась на мелкие кусочки.

Потом выбежала из комнаты, хлопнув входной дверью.

Почувствовав себя в безопасности, он осторожно выбрался из-за кресла. Тело подсказывало ему, что самое лучшее сейчас — сбежать из комнаты, подняться наверх, уйти из дома, сделать хоть что-то, но разум говорил, что мать сейчас находится на полпути к бару, а ему хотелось знать, что же это была за музыка. Разум победил.

Подойдя к проигрывателю, он взглянул на конверт от пластинки. Это оказался «Реквием» Форе, и он вспомнил, что видел пластинку в комнате бабушки, среди немногих вещей, которые она взяла с собой, когда ее сочли слишком старой для того, чтобы она могла жить одна. Конверт был древним, выцветшим и потертым и выглядел так, словно пластинку вынимали из него и клали обратно бесчисленное множество раз, когда она была еще жива и могла сама выбирать, какую музыку ей слушать. Возможно, именно это заставило его пойти в угол, подобрать один из самых больших кусков разбитой пластинки и забрать его к себе в спальню, словно понимая, что придет пора, когда он снова будет зависеть от других, и что ему принадлежит лишь время, оставшееся до этого дня.

Тогда ему было двенадцать. Четыре года спустя «Реквием» Форе стал первым альбомом, который он купил. К двадцати годам он слушал его только в одиночестве. Как он узнал, Форе был одним из композиторов, считавшихся слишком хорошо известными. Слушать его музыку означало примерно то же самое, что слушать «Времена года» Вивальди, Пятую симфонию Бетховена или баховскую «Арию на струне соль». Тебя начинают воспринимать как невежду, независимо от того, насколько тебе нравится эта музыка, поскольку тебя окружают люди, которые ценят идеи (включая идею о том, что они достаточно умны и необычны для того, чтобы выделяться из общей массы), а не опыт. Люди, которые считают, что лучше восхищаться чем-либо, чем по-настоящему это любить.