Хильперик заколебался. Он хотел еще что-то сказать, но горло сжималось от противоречивых чувств — отвращения и недоверия, радости и угрызений совести… Он медленно поднялся, думая о том, что так, как сегодня, отец не разговаривал с ним никогда прежде. И пока он неподвижно стоял на месте, не решаясь что-либо сделать, неожиданно ворвавшийся в комнату сноп света заставил его вздрогнуть — Карибер, которого он считал спящим, не говоря ни слова подошел к двери, распахнул ее и вышел из комнаты. Зигебер по-прежнему стоял у кровати, слегка склонив голову, отчего лицо его полностью закрывали длинные волосы, и сложив руки у подбородка. Хильперик не сразу догадался, что старший брат молится. Несмотря на все старания, сам он не смог вспомнить ни одной молитвы, чтобы присоединиться к брату. Особенно мешало сосредоточиться воспоминание о золоте, горевшем, словно россыпь раскаленных углей, в глубине отцовского сундука, — он снова видел его, как только закрывал глаза. От густого аромата благовоний Хильперика тошнило — едва ли не сильнее, чем от запаха нечистот, исходившего от кровати отца. Внезапно почувствовав особенно сильный рвотный позыв, он едва успел выбежать из комнаты, и его вырвало прямо в зале — на глазах интенданта и стражников.

Когда младшие братья спустились вниз, большая комната с камином была почти пустой — Гонтран и Карибер отпустили приближенных короля и теперь вдвоем сидели на каменных скамьях возле очага. В тот момент, когда Хильперик и Зигебер пересекали комнату, направляясь к ним, какой-то человек в дорожной одежде отошел от них и вышел в другую дверь — младшие братья не успели ни разглядеть его, ни услышать, о чем говорили с ним старшие. Карибер, как обычно, даже не взглянул на них. Зато Гонтран поднялся навстречу младшим братьям и, наполнив кубки пивом, протянул им. Хильперик и Зигебер с благодарностью приняли кубки.

— Я говорил с Тибером, — сообщил Гонтран. — Лекари сказали, что отцу осталось всего несколько часов. Не позднее завтрашнего утра все будет кончено.

— Надеюсь на это ради его же блага, — пробормотал Хильперик, отпивая из кубка.

— А что так? Это из-за вони? Или хочешь убедить нас в том, что тебе жаль старика?

— Хватит тебе, — сказал Зигебер умиротворяющим тоном. — Ты и сам еле устоял на ногах, когда в первый раз его таким увидел.

Гонтран взглянул на младших братьев с видом превосходства, знакомым жестом погладил короткую темную бороду, отчасти скрывавшую его пухлые щеки и двойной подбородок, и презрительно хмыкнул:

— Тебе нужно прийти в чувство, Хильперик… Ты же не захочешь, чтобы жена и дети увидели тебя в таком состоянии.

Хильперик не сразу понял, что скрывается за этими насмешливыми словами, но когда до него дошел их истинный смысл, он невольно изменился в лице.

— Кажется, наш младший братец нам не доверяет… Он оставил в полулье отсюда три повозки, над которыми стоит писк и визг… Стало быть, ты приехал со всем своим семейством?

— Только с одним сыном, — солгал Хильперик. — С Хловисом, новорожденным… Я хотел, чтобы отец увидел его перед смертью…

— Ну так и вези его сюда! Чего ты боишься?

Юный принц рывком вскочил на ноги и встал прямо напротив Гонтрана. Его лицо побагровело от ярости.

— Еще чего не хватало — бояться пивного бурдюка вроде тебя!

Он был ниже брата и далеко не таким массивным, но Гонтран невольно попятился. Чрезмерное пристрастие к вкусной еде и вину преждевременно сделали его грузным и вялым, да и особенной храбростью он никогда не отличался. В свои тридцать пять лет он был уже не способен упражняться с оружием или скакать верхом — если для его братьев это были привычные занятия, которым они предавались с большой охотой, то Гонтрана они очень быстро изматывали. Но он полагал, что настоящая сила — не в оружии и что его отец понял это слишком поздно. В битву нужно вступать только тогда, когда уверенность в победе абсолютна. В противном случае лучше отступить, усыпляя бдительность соперника. Именно это Гонтран сейчас и сделал, отступив перед задирой-младшим. Стало быть, Хильперик самолюбив и вспыльчив… Надо будет запомнить.

Зигебер уже хотел вмешаться, но тут Карибер резко встал со скамьи и налил себе еще выпить.

— Довольно, — сказал он, отпив из кубка. — Хильперик, если твой сын в самом деле где-то неподалеку, привези его сюда. Здесь он будет в большей безопасности, чем в лесу. Ступай распорядись об этом и возвращайся. Нам нужно поговорить.

Хильперик опустил глаза, как всегда перед самым старшим братом, который в свои сорок лет вполне мог быть его отцом. Потом, не говоря ни слова, вышел, пересек смежную комнату, тоже пустую, и почти бегом бросился по коридору в зал, где его ждал Берульф, сидевший прислонясь спиной к одной из лепных колонн, поддерживающих расписной потолок. Увидев принца, он поднялся одним рывком. Некоторое время Хильперик смотрел на него, размышляя.

— Собери всех остальных, — наконец приказал он. — Я хочу, чтобы они вернулись в Париж с Одоверой и моими сыновьями… во всяком случае, двумя старшими — Теодебером и Мерове… Пусть они отправляются верхом. А ты возвращайся сюда с повозками и слугами. Вы привезете сюда Хловиса с его кормилицей и служанок Одоверы. Ты понял?

— Одного Хловиса. Остальные уезжают, не показываясь никому на глаза.

— Когда увидишь Дезидериуса, скажи ему: «Богородица и святой Петр». Только не забудь, иначе этот здоровяк вполне может отрезать тебе голову.

— Что-то мне все это не нравится… — с сомнением пробормотал Берульф.

Хильперик, напротив, немного расслабился. Может быть, он совершил ошибку, отправившись сюда со всей семьей, может быть, нет, но как бы то ни было сейчас он справился с ситуацией, а что обещает будущее, он скоро узнает. Он улыбнулся и похлопал Берульфа по плечу:

— Я рассчитываю на тебя. Сразу как вернешься — поднимись ко мне наверх, вместе с моим сыном. Не мешкай…

Дождь со снегом начался вскоре после того, как они выехали из лесу. Стражники собрали немного относительно сухого валежника и разожгли костры, от которых, правда, было больше дыма, чем тепла. Натягивая между ветками свои плащи, чтобы укрыться от дождя, они чертыхались и громко ругали дурацкий приказ оставаться под открытым небом в такую собачью погоду, тогда как всего в четверти часа ходьбы отсюда было теплое и удобное прибежище. Дезидериус старался их не слушать. Он смотрел на небо, которое с каждым мгновением темнело все больше, и повторял про себя слова принца. Если никто не явится до наступления ночи, он должен увозить всех в Париж… Такая перспектива его ужасала. Не потому, что он боялся неповиновения подчиненных, — ему достаточно было бы дать хорошего тычка одному-двум, чтобы заставить остальных слушаться, — но ведь придется объяснять положение дел Одовере и служанкам, и гигант вот уже два часа не мог придумать, что ему делать в том случае, если Одовера откажется уезжать и пожелает присоединиться к своему супругу.