…и поди теперь избавься от желания уговорить себя, что все это было очередным испытанием. Проверкой. Соблазн уж очень велик.

Майориан поднял голову, внимательно глядя на… все-таки собеседника. Очень хотелось спросить: ну и что ты увидел на сей раз? Я все правильно сделал, да?

Или я ничего не понял, совсем?

— Есть люди, которые чувствуют меру как птица — направление. Но в политике такие — редкость. А многие и не знают, что мера есть. И переступают тот предел, о котором ты только что кричал, слишком часто. А это не только дурно, но и, главным образом, очень опасно, потому что таким людям никто не верит, ни чужие, ни свои, — патриций опять улыбнулся. — Куда надежнее помнить, что предел есть — даже если ты с другой стороны.

— А я, значит, такая вот редкая птица, — и горластая. И дурная. Совсем дурная, наверное. И непонятливая. — Просто помнить? И переступать, когда вздумается? И считать, что помнить достаточно?

— Да… просто. Сейчас везиготам одним нас не дожать — мы хорошо нашумели и под Нарбоном, и под Толосой. Они и пробовать не станут, силы не те, а Теодерих умеет считать. Но если вандалы вцепятся в побережье — а помешать им в этом мы не можем, нам нечем прикрыть всю береговую линию… Гензерих уже держит острова — от Сицилии до материка пролив разве что курица вброд не перейдет. Мы не сможем защитить все, а пока мы будем пытаться, мы потеряем север. Потом Галлию. А потом… ну, ты и сам знаешь. А теперь из Африки снова пойдет хлеб. Гензерих пришлет Хунериха в Италию, заложником. Он затребует кого-то с нашей стороны. Я, наверное, пошлю к нему своего старшего сына, заберу у гуннов и пошлю. Просто, чтобы все спали спокойнее. И на юге будет мир. Надолго. Лет на десять, по меньшей мере.

Вот с этого и надо было бы начинать; нет, не надо — если уж с этого начинать, значит, Майориан не просто дурная, а исключительно дурная птица. Курица та самая. Потому что первым делом он должен, обязан был спросить: что мы купили этой ценой? Что на другой чаше весов? Себя спросить, не собеседника. Найти ответ… да что его искать-то? Он с самого начала прекрасно знал, что случится, останься союз в силе. Знал.

Найти ответ — и только тогда орать. Точнее, орать смысла уже нет. Разве что от понимания: вот так было и будет всегда, иначе быть не может, как бы тебе ни хотелось. Одна несчастная женщина — или сотня, тысяча таких же, но уже на твоей земле, на улицах Города. Орать от бессилия, от невозможности сделать так, чтобы подобного и вовсе не случалось, ни с кем и никогда; но это не выход, не способ, да и попросту неприлично.

Значит, нужно перестать умножать беспорядок и приниматься за дело. Без лишних воплей. Как хозяин улья. Делать дело… и помнить, где зло, где добро, и где граница между ними. И не называть одно другим. Никогда.

Как до сих пор и было. Просто раньше в одной глупой наивной голове какие-то мысли просто не встречались друг с другом, видимо от большого простора. Как легко и приятно было верить, что ты просто несешь порядок. Добро. Справедливость. Без цены. Без условий. Не за чей-то счет. Оставляя эти расчеты на консула.

Н-да, как-то некрасиво вышло. И мебель жалко.

— Прости. — Встать, отсалютовать, склонить голову. — Я был не прав. Но я понял, правда.

— Ты не понял, — опять улыбнулся хозяин улья, — ты был прав.

От Арелата до Аврелии — без малого пять сотен миль, добрых две недели пути для войска. Легионы былых времен, размышляет Майориан, могли бы преодолеть это расстояние… опять получается — за две недели. Добропорядочного легионера можно было навьючить, как мула. Нынешних — Майориан оглядывается на пылящих по дороге ауксилариев, — еще пойди заставь носить доспех. Тяжело им, видите ли.

Впрочем, сейчас помогли бы разве что таларии Меркурия. Каждому по паре, лошадям — двойной комплект. При помощи крылатых сандалий, определенно, можно было прийти вовремя. Даже опередить Аттилу. А если считать без талариев, так похоже на то, что гуннам хватит времени на то, чтобы взять город, и не только взять, но и укрепить; уже не вышибешь.

Мы должны успеть, сказал командующий — значит, марши от рассвета до заката, и еще пару часов по ночной прохладе; мы должны успеть — значит, идти ровно с той скоростью, чтобы к Аврелии вышло готовое к бою войско, а не приползли полудохлые улитки; мы должны успеть — и бронзовеют лица, покрываются окалиной пыли и упрямства. Всем известно, что будет, если мы не успеем…

…а мы не успеем, думает Майориан. Почтовый голубь не запоздал и не заплутал, он тоже выбивался из сил, отдыхал, лишь когда больше не мог шевельнуть крыльями, потом поднимался в небо, чтобы лететь. Он успел, принес известие в срок — успеют ли люди? Нет, наверное. Никаким чудом не получится, потому что голубь был послан сразу, вовремя — да только не вовремя пришли вести в Аврелию, запоздали, а точнее уж, о том, что Аттила движется со всем войском на город, подозрительно поздно узнал епископ Анниан. Сангибан, вождь аланов, не отправил гонца, не отправил голубя.

С Гоаром, предшественником Сангибана, было проще. Гоар помнил, кому он обязан разрешением расселиться вокруг Орлеана и сделать город своей столицей, и был верен. Однако, по аланским меркам Гоар состарился, — дикари, косится Майориан на едущего рядом командующего, прежний вождь был лишь немногим старше, — и вынужден был уступить место молодому сопернику. Мудрость и опыт приходят с возрастом… и уходят, когда зрелого командира меняют на пылкого сопляка, ворчливо рассуждает Майориан. А может быть, дело не в возрасте. Может быть, Сангибан просто считает, что союз с гуннами выгоднее, чем союз с Ромой. Ну, этот вопрос мы проясним, если успеем, конечно…