Горсть земли летит вверх, отсутствующий ветер поднимает ее, волочет над полем. Вода, обычная, из фляжки, льется на землю, уходит в нее.

— Вы можете идти. — вторая горсть.

«Не поскупись, мореплаватель, на летучий песок…» [19] Даже если просьбы нет, не будет отказа. От века долг живых — хоронить мертвых…

Если описывать это словами — если будет кому рассказывать, и для кого рассказывать, — то пригодится простецкое «шарахнуло», и будет ровно тем, что надо. Шарахнуло… близкой, прямо перед носом, молнией — черной, и сразу стало ясно, что ночь не такая уж темная по сравнению с этой тьмой. Жаром по лицу, болью по рукам, дымом и искрами от опаленной травы, страхом — не своим, пришедшим извне, чужой ненавистью, запредельной, громкой и отчетливой, мечтающей швырнуть на колени, повергнуть во прах, уничтожить…

Шаг вперед, и копье — вперед, как привык сражаться, оставляя спутника за правым плечом, и птица будет щитом, взвивается, выставив вперед когти; не думать, что случится потом, просто стоять и прикрывать, покуда получается — и после того. Я здесь для этого. И — я — у-сто-ю-не-на-дей-ся-ибо-увидел-я.. и ключ от бездны… в руке!..

Ну вот мы и проснулись. И шумим. Но это не страшно, это не так как в первый раз, там, над речкой, барьера не было, а сейчас он есть. Я же тебе обещал, что если не смогу ответить, стану тем, что сможет? Неприятное положение вещей, думать о нем не хочется, сражаться за государство еще можно, а вот быть им… довольно-таки тошно. Но что сделано, сделано. Так что теперь ты снаружи… стихотворения. Двадцать восьмой оды Горация, если быть точным.

Мешочек отцеплен от пояса, вслепую — и летит, веером рассыпается земля.

— Спите с миром.

А ты… вон отсюда…

Бой стих, ветер стих, в ушах греметь перестало — зато стало слышно, что орут над самым ухом, по-гречески и с хорошим выговором орут… только этого еще не хватало.

— Майориан! Отставить!

— … дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет! — дабы не прельщал, я сказал. И за город возлюбленный, сиречь Аврелию, и за все прочее — будешь ввержен в озеро огненное и серное, но до этого еще — шесть стихов… и как это — отставить, я же только начал?!

И тут опять накрыло с головой, волной — здоровенной, грозовой, от земли до неба… держать можно, а вот заткнуть, закрыть, затянуть… земля, соль, вода — кровь нельзя — живое… не любовью же здесь заниматься и не с кем, хотя, наверное помогло бы… вода, соленая, огонь и железо.

— Копье в землю, дурак!

В землю — так в землю… только это не земля, это камень какой-то, а копье не по руке… потом разберемся, что это за копье, и если оно не втыкается, а только царапает землю, ставшую тверже гранита — проведем черту. Границу. Рубеж.

— Тогда отдало море… мертвых, бывших в нем, и смерть… и ад отдали мертвых, которые были в них… — ты их отпустишь, дрянь, я их вырву из-под твоей власти, а ты — подавишься!

— Тогда уж договаривай! — глухо каркают сзади…

— …и смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая! — вот и все. Сказано, сделано и запечатано, а что там будет через тысячу лет — не нам судить, не нам решать… Мертвые — к мертвым, дабы никто и никогда не смел тревожить их, а тебя, тварь — в серное озеро!..

Что-то подсказывало Майориану, что сейчас его будут бить, и пребольно притом.

А вот царапать и клевать — не будут, это он знал точно.

— Ты, между прочим, все это наговорил от моего имени, — скривился командующий. — И где я возьму огонь с небес через тысячу лет… ума не приложу.

— Мы столько не проживем…

— Ты теперь не загадывай.

— Зато все кончилось, — с облегчением выдохнул Майориан. — А… а что я наговорил?

— Ты запечатал не то саму дыру, не то это существо или данную его часть на тысячу лет, от моего имени. А через тысячу лет, опять же от моего имени, на это прольется огонь. Более того. Ты не просто попробовал это сделать, у тебя получилось.

— Зато тысячу лет оно к нам не сунется… Ох-х, — главное дошло слишком поздно. — Прости. Я не хотел — от твоего. Я просто хотел это… закрыть. И… что вспомнилось. Потому что подходит же. И ад с мертвыми, и город… — охрип, и в горле першит, будто три часа кряду читал речь перед толпой; даже язык заплетается. — Оно же… подходило.

— Да уж, лучше бы ты все же «Одиссею» читал, а не откровения… Копье, наверное, стоит вынуть. Оно, конечно, не сломается, но зато может прорасти.

— Я эту сову… — тоскливо вздохнул Майориан, созерцая совершенно незнакомое копье, слишком короткое и легкое, под другие руку и рост: и когда успела подменить, и как? И куда делось его собственное, оно же богине не по руке… — Может, пусть прорастает?

— Если хозяйке не жалко.

Вот только хозяйки нам тут и не хватает… Майориан убрал руку с древка, посмотрел на копье, потом огляделся — вокруг стояла совершенно обычная летняя ночь, светлая, лунная. Тихая. Ничего, заслуживающего внимания. Луна как луна, уже надкушенная с одного края. Трава, притоптанная бессчетными копытами и ногами, уже поднялась — до бедра достает, мохнатые метелки тычутся в ладонь, щекочут. Хорошо-то как… особенно, если обоняние отбило.

Нет, сова не возражает. По причине своего полного отсутствия поблизости. Надо понимать, все в порядке. Прорастет — хорошо, все лучше того, что тут до сих пор делалось. Живое дерево, олива… с оливками…