С заплывшим от багровой раны лицом Биргер лежал плашмя на палубе. Сдавленно твердил:

— Предали, обманули рыцари... Орден обманул, предал...

Он так упорно повторял одно и то же, что Фаси, удрученно сидевший у него в ногах, поневоле начал вслушиваться. Нет, ярл не бредил. Неожиданно спросил ясным строгим голосом:

— Мой сын погиб?

Ближний слуга вскинулся, рывком поднял с вороха брошенной одежды сжавшегося, будто мышонок, Вальдемара.

— Цел, благородный ярл! Королевича мы отбили.

Взглянув на изуродованное лицо отца, мальчик с испугом отпрянул. Но Биргер уже и сам отвернулся от него.

— Нас предал Орден, — упрямо произнес он слабым голосом.

И Ульфа Фаси осенило. Горький стыд разгрома можно объяснить именно так!

— Крепить паруса! — загремел его голос, разом заставив примолкнуть на палубе разноголосицу стонов и проклятий. — Выше весла! Свей! Запомните — вы дрались храбро. Срам лежит на рыцарях Ордена, которые нарушили святой обет и не пришли нам на помощь.

Когда последняя шведская шнека, поспешно обрубив канаты из китовой кожи, отчалила от окровавленного берега и плеск весел затерялся в шуме волн, новгородская дружина разожгла костры и тоже стала сносить в шатры увечных, считать порубленных.

Ратмир, умирая от ран, спросил:

— Княже! Мы победили?

— Победили, — проговорил Александр Ярославич, глядя на него с жалостью.

— Тогда ладно, — прошептал Ратмир, смежая веки.

Воздух вновь наполнился сиреневым дрожаньем, но уже рассветным. Над пустым морем занялась заря.

Раненых мучила жажда; их поили из роговых и кожаных кубков, которые повсюду валялись возле шатров.

Добыча оказалась знатная! Даже из шатра Биргера не успели перенести на головную дракку мешок с парадным платьем ярла, и теперь новгородцы рассматривали вызолоченные доспехи с тонким рисунком на них, грозный пернатый шлем и сапоги, где в каждую шпору было вставлено по алмазу. А шатер королевича Вальдемара и вовсе оказался целехонек. Витьбичи, ворвавшись в него первыми — среди них Грикша с Ретешкой и Лихачом-кожемякой, — много дивовались, разглядывая игрушечный кинжальчик в серебряных ножнах и цветные барабаны, которыми забавлялся малолетка-наследник.

Грикша разыскал Онфима. Тот потерянно сидел возле свежего могильного холмика... Грикша потряс младшего брата за плечо.

— Очнись, малик. Надобно просить Якова-полочанина, чтобы замолвил перед князем словцо: нас-де, витебских, отпустить по домам без захода в Новгород. У меня три свейских добрых коня припасены, сумы переметные набиты. Вчетвером да при оружии мы ближним лесным путем невредимо доберемся!

Голос Грикши звучал домовито, словно не было перед тем ни кровавой сечи, ни ратного изнеможения.

— Чего печаловаться? — резонно сказал он. — Всего-то у князя два десятка урону, а свеев вона: три корабля мертвецов в море вытолкали! Напрасно поленились в землю зарыть; шнеки хорошие... А это что при тебе за чудушко? — недоуменно спросил он брата.

Со вчерашнего дня за Онфимом, как пришитый, ходил плененный им шведенок. Держался за своего победителя, как за спасителя, боясь отстать.

Странное это содружество началось в горячке битвы, когда Онфим боковым ударом снизу вверх не рассек ему голову, не перебил шею, а только сбил шлем. Обнажилась голова со слипшимися от пота длинными тонкими очень светлыми волосами. Перед Онфимом стоял враг не поверженный, а беззащитный — и это все изменило вдруг. Оба несколько секунд стояли неподвижно, в изумлении уставившись друг на друга. Шведенок первым уронил меч. Онфим опустил свой.

Потом у котла с походной кашей Онфим начерпал и ему. Русский воин отходчив; над молоденьким пленником трунили, Онфим громче других, хотя в явную обиду его не давал. Вместе со шведенком разыскали под рухнувшим шатром исколотого Ратмира, бережно отнесли, как тот велел, пред княжеские очи.

Теперь приняв последний вздох боевого друга, Онфим отирал слезы. Шведенок стоял за спиной пригорюнившись.

— Возьмем свея с собою, коль он твоя добыча. Какой-никакой выкуп можно потребовать, — решил хозяйственный Грикша.

Но Онфим лишь махнул рукой.

— Какой с него выкуп! Пустить бы домой.

— По морю идти не по суху. Пропадет вражонок. А у нас в дому ему хоть стыдно, да сытно.

Мысли Онфима были уже заняты другим: ратная жизнь пришлась ему по душе. Разыскав Якова-полочанина, он стал горячо просить: пусть-де князь возьмет его на место Ратмира. А уж он, Онфим, не выдаст, не струсит, не отступится.

— Вишь ты, куда взлететь занамерил! — удивился ловчий.

Однако взялся передать просьбу. Александр Ярославич выслушал без недоумения.