— Не увольняй Ричарда. Он придает определенную респектабельность твоей клиентуре. Все остальные — дешевка, верно? Романы, написанные синоптиками, игроками в дартс и королевскими шоферами… Тебе бы надо посидеть на диете, любимая.

Гэл выдержала паузу. Потом она сказала:

— Ты думаешь, я не на диете?

— Вообще-то я серьезно, любимая. Я не представляю себя с толстым агентом. Мне это не подходит. Мне придется перейти к кому-нибудь другому, к той же Мерседес Соройя, например. Какие глаза! Какие ножки!

Гвин терпеливо стоял посреди комнаты, держа в руке трусы. Гэл, которая собралась вставать, снова юркнула под одеяло.

— Это нечестно. Ты — всемирно известный романист. А тело у тебя как у мальчика.

— Спасибо, любовь моя.

Мысли Гвина на мгновение переключились с Мерседес Соройя на Одру Кристенберри, которая скоро должна была приехать в Лондон. Потом он вспомнил Деметру: снисходительно.

— Да, насчет следующей недели. Папаше Деми стало хуже. Угу. Она хочет, чтобы мы съездили к ним на несколько дней. Так что я не смогу приехать на следующей неделе.

— Я сейчас расплачусь, — сказала Гэл.

— Что значит этот взгляд?

— Ничего. Ты же знаешь, я не могу без улыбки смотреть на тебя, когда ты одеваешься.

Гвин стоял в носках и трусах, осеняемый бухтами — или лагунами — мужественных залысин.

— Спасибо, любимая.

На этот раз Гвин словно налетел на фонарный столб. Выходя от Гэл, он всегда скромно потуплял взор и вяло соскакивал с последней ступеньки, чтобы набрать скорость…

— Ты готов, приятель. — Молодой негр, словно отлитый из чугуна, распластал его на перилах и склонился над ним, держа подушечки больших пальцев — такие теплые, уверенные и пахучие, как у врача, — на закрытых веках Гвина. — Послушай, что я тебе скажу. Мы все это по телику слышали. Я твой самый страшный кошмар. Я выключу тебе свет. Мы это все слышали. По телику. Ты готов, приятель. Ты только посмотри, как ты головку откинул. Ты готов.

Начались каникулы и вместе с ними — Неделя единоличного попечительства Ричарда.

Это было время великих откровений. Это было время непрестанных открытий. Кто бы мог подумать? За какие-то пять дней, пока он занимался своими нехитрыми делами в компании этих юных душ, его посетило истинных озарений больше, чем за долгие годы уединенных трудов, когда он склонялся над своими книгами, пропахшими пылью и затхлостью…

Утром во вторник Ричарда осенило: он понял, почему женщины не создали ничего достойного, почему они ни на что не годятся, почему они никогда ничего не достигают и почему они никогда ничем ничему не содействуют. То есть ничему долговечному. Это происходит не обязательно потому, что у них дети. Это происходит потому, что они постоянно возятся с детьми. И что бы вы по этому поводу ни думали, в пользу этого мнения следует сказать следующее: оно не требует дальнейших расследований. По крайней мере, Ричард не намерен углубляться в эти дебри. К чему тратить драгоценное время, когда можно употребить его на то, чтобы развязать затянувшиеся узлом шнурки, или на то, чтобы смахнуть со стола крошки, или в очередной раз споткнуться о писклявую игрушку, или плюхнуть ломтик какого-нибудь дерьма на сковородку, или поползать на четвереньках в поисках завалившейся детали от игрушечного вооружения — под диваном, кроватью или за плитой? Джина вернулась в шесть. Тогда Ричард прошел в кабинет и принялся за рецензию нового «Жизнеописания Уорика Дипинга». Через сорок минут у него получился примерно следующий текст:

В среду утром Ричард первым делом отправился с близнецами в видеомагазин, после чего они вернулись домой с полным мешком фильмов. Мариус бойкотировал выбор мультфильмов, требуя чего-нибудь покруче. В четверг мальчики уже смотрели все, что им захочется, если только это не был натуралистический фильм с реальными зверствами. К пятнице они оба уже говорили с сильным американским акцентом, пренебрежительно отвергая клубничный джем на завтрак и категорически настаивая на «оррэховом масле». Пока дети как завороженные следили за каким-нибудь упырем или фашистом, Ричард сумел продвинуться в работе над рецензией, добавив несколько фраз о том, что в книге еще есть картинка, на которой нарисована собака, и что он любит картинки с собаками, потому что картинки с собаками — хорошие. Ричард на полном серьезе подумывал отпечатать это и отправить с курьером. Потому что он знал, что дни его карьеры рецензента тоже сочтены. Зараза будет медленно просачиваться из издательства «Танталус пресс». Его имя появится в выходных данных и в рекламных объявлениях издательства («Танталус» взывал к бесталанным, а бесталанные устремлялись ему навстречу), и это неизбежно просочится наружу… Ричард с этим примирился. Здесь не было никакого диссонанса. Он чувствовал себя зараженным. Ему представлялись прозрачные жидкости и соляные растворы. Ему хотелось, чтобы люди в белых халатах, собравшись вокруг него, промыли ему кровь… В четверг днем он вышел из кабинета, привлеченный залпами взрывов, автоматными очередями и пронзительными воплями. Мальчишки поглощали мармеладные конфеты, а их внимание было поглощено обошедшейся в миллиард долларов кровавой резней под названием «Дециматор».

— Меня за это могут упечь за решетку. Боже. Только не говорите маме. Почему бы вам не посмотреть какой-нибудь хороший мультик?

— Например? — спросил Мариус.

— Ну, не знаю — «Бемби».

— «Бемби» — говно.

— Как ты можешь так говорить?

— В «Бемби» только одно место хорошее.

— Какое?

— Это когда убивают мать Бемби.

— Давайте сходим в Собачий садик. Марко? Марко уснул?

— Он не спит. Он прикидывается. Он боится насилия, но не хочет в этом признаться.

— Давайте, подымайтесь. Спрячьте кассеты.

— Марко! Идем гулять в Собачий садик!

Собачий садик — зеленеющий мир, призрак Эдема, место наших счастливых прогулок… Издалека трава казалась покрытой серебристо-свинцовым налетом: воспоминанием о росе. Вблизи зелень казалась выкрашенной казенной краской. А чуть подальше росли казенные, невыразительные цветы: гладиолусы в своих тонких, старушечьих нарядах. Клумба была украшенной цветами шляпкой Собачьего садика. Бродившие по парку люди привносили сюда свои, заморские краски: специи и бетель.