— Мы теряем высоту. Мне кажется, мы теряем высоту.

— Если бы что-нибудь случилось, он бы нам сказал. Ведь так? Или нет?

Не оборачиваясь, пилот сказал: «Самолет немного перегружен. Надеюсь, это… не вызовет проблем. Иначе мы не сможем подняться над грозой». После этого он все же обернулся и подозрительно посмотрел на пассажиров, словно выискивая слишком толстого безбилетника.

— Я не стану беспокоиться, — сказал Гвин, — пока он не начнет беспокоиться.

А пилот вовсе не казался обеспокоенным. Он даже начал насвистывать.

— Мудрые слова, — сказал Ричард, отворачиваясь к иллюминатору.

Море оказалось так же близко, как десять минут назад взлетная полоса. Ричарду вдруг померещилось, что самолет прокладывает себе путь не по воздуху, а сквозь вспененную воду. То погружаясь, то взмывая на гребень волны, то всплывая, то ныряя вниз. Вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз.

— О господи, — сказал Гвин.

— Он перестал вертеть эту чертову ручку.

— Правда?

— Да, наконец-то он перестал вертеть эту чертову красную ручку.

— Правда? Слава богу.

Свет в салоне стал тусклым, потом вспыхнул и снова стал тусклым.

И только когда на кремовом заду пилота расплылось пятно, Ричард со всей определенностью понял, что дело плохо. Сначала пятно проступило как крохотный островок, скоро оно превратилось в Кубу, потом в Мадагаскар и наконец в жутковатую коричневую Австралию. Но это было пять минут назад, и теперь до этого никому не было дела. Разумеется, никто из пассажиров не считал состояние брюк пилота хорошим знаком, но это случилось пять минут назад, это уже было историей, и теперь до этого никому не было дела, даже самому пилоту. Он кричал в микрофон, кричал в мир скрежещущего металла и скрипящих заклепок, кричал на языке самой грозы — с ее страшными фрикативными и свирепыми взрывными звуками. Отложив хлысты, боги закончили свое родео со стихиями и принялись играть в боулинг — шары с грохотом катились по желобам времени и пространства. А внутри самолета сидели смертные, распластанные, как морские звезды, побелевшие от кончиков пальцев на руках до кончиков пальцев на ногах, распятые, как Христос, как Жанна д’Арк на костре. Ричард оглянулся, и ему вдруг стало жаль юного пиарщика с его лоснящимся от пота, дрожащим и залитым слезами лицом.

Вот и конец. Ричард сжал руку Гвина и громко сказал ему на ухо:

— Смерть — это хорошо.

— Что?

— Смерть — это хорошо. — Здесь, в Америке, Ричард заметил, что каждый раз, когда они садились в самолет, его все меньше и меньше беспокоило, разобьется он или нет. Каждый раз у Ричарда оставалось все меньше причин, ради чего ему стоило бы возвращаться на землю. — Смерть — это хорошо.

— Правда?

Ричард почувствовал, что победил. Потому что у него есть его мальчишки — Мариус и Марко. У Гвина есть жена. И у Ричарда есть жена. Но кто она — ваша жена? Она та женщина, на которой вы остановились, и она мать ваших детей. А вы лишь тот, от кого она их родила. Детство всемирно. Оно было у каждого.

— Я выживу, — сказал Ричард.

— Мы все выживем. Все.

Нет, только не ты, подумал Ричард, а вслух сказал:

— Мир любил твои романы.

— Кому теперь до этого дело? Нет уж, спасибо. Прости, что я… Джина тебя любит. Просто она…

— Что? Что она?..

В это мгновение в иллюминаторах сверкнули тысячи фотовспышек. Последние снимки грозы-папарацци. Небо не спеша вложило их самолетик в свою рогатку, оттянуло резинку («Смерть — это хорошо», — повторил Ричард) и выпалило им в безмолвную ночь.

Уже чувствовалась близость полуострова, стали видны огни аэропорта. Одни огни неподвижно застыли. Другие двигались.

— Спасательный фартук, — прорыдал пилот в микрофон. — Спасательней фартук…

Пассажиры кашляли, заново устраиваясь в креслах. Ричард протянул свой носовой платок молодому человеку по связям с общественностью, и тот с готовностью его принял.

— Спасательный фартук. Спасательный фартук!

— О чем это он? — спросил Гвин, ерзая на сиденье. — Что за спасательный фартук? Это место, где мы собираемся грохнуться? Шасси уже выпустили? Или они отвалились?

Это уже было не важно, и казалось, это уже никого не волнует. Ведь они приближались к своей родной стихии, к земной тверди, к земле. Они избежали раскаленного дыхания огня, избежали ненасытной пасти моря, избежали раздирающего в клочья воздуха.

Аэропорт Провинстауна был аэропортом-малюткой, предназначенным для самолетов-малюток, и поэтому он робел при любом шуме. Ричард со своим чемоданом и мешком уселся на траве у главного бунгало. Он курил сигарету за сигаретой, прикуривая одну от другой, и терпеливо потягивал через пластмассовую трубочку бренди из пластмассовой бутылки, которую ему дал один симпатичный врач. Столпотворение людей и техники на летном поле достигло кульминации, а потом пошло на спад. Осталась одна пожарная машина, два многоместных фургона «скорой помощи», которые приехали на всякий случай (в один из фургонов занесли пожилого пассажира, схватившегося за сердце), и пара полицейских в скрипучих ботинках… Пилот покинул самолет последним в сопровождении наземного персонала. На нем была блестящая, черная юбка, или фартук, до колен. Двое пассажиров в здании аэропорта неуклюже попытались приподняться в креслах, чтобы поприветствовать его, но он прошел мимо с подчеркнутой скромностью. Гвин сейчас тоже был в здании аэропорта вместе с молодым человеком по связям с общественностью и резко жестикулирующим журналистом из газеты «Кейп-Коддер».

Ричард прикрыл глаза. Вдруг кто-то вытащил у него сигарету из рук и стал жадно и шумно затягиваться. Ричард открыл глаза и подумал, что оба они находятся в состоянии, которое, вероятно, имеет специальное медицинское название, потому что таким он Гвина еще никогда не видел. Может быть, со стороны Ричард вовсе не выглядел непробиваемым, как ему самому казалось. Со стороны он — просто человек, сидящий на покрытой инеем траве, у которого вздрагивают плечи, а над ним, как от напуганного животного, поднимается облако пара. И все же Ричард рассмеялся резким смехом и сказал серьезно: