– Я задавал абсолютно законные вопросы, – говорит Джефф, в виде компенсации понижая голос. – Тебе не показалось, что она уклонялась от ответа?

– Сэм не хочет говорить обо всем этом. Не могу ее в этом винить.

– Но это еще не дает ей права так разговаривать со мной. Будто это я тогда на нее напал.

– Она очень ранима.

– Чушь собачья! Она пыталась меня поддеть.

– Это была самозащита, – говорю я. – Она не враг, Джефф. А друг. По меньшей мере, у нее есть все шансы им стать.

– Ты собралась с ней дружить? До вчерашнего дня ты была счастлива и даже слышать ничего не хотела ни о каких Последних Девушках. Так что же изменилось?

– А самоубийства Лайзы тебе мало?

Джефф вздохнул.

– Я понимаю, до какой степени это тебя расстроило. Я знаю, тебе грустно и неуютно. Но откуда взялся этот неожиданный интерес к дружбе с Сэм? Ведь ты, Куинни, даже ее не знаешь.

– Знаю. Она прошла через то же, что и я, Джефф. Я прекрасно понимаю, что она собой представляет.

– Я просто боюсь, что если вы будете много общаться, вы начнете зависать в воспоминаниях о прошлом. А ты ведь ушла далеко вперед.

Джефф хочет как лучше. Я знаю. И со мной часто непросто. Это я тоже знаю. Но все равно от его слов я злюсь еще сильнее.

– Моих друзей, Джефф, зверски убили. От такого никуда не уйдешь.

– Ты знаешь, что я совсем не это имел в виду.

Я в гневе вызывающе вскидываю подбородок.

– А что же тогда ты имел в виду?

– Что ты переросла роль жертвы, – говорит Джефф, – что твоя жизнь – наша жизнь – больше не определяется теми событиями. Я не хочу, чтобы что-то изменилось.

– От того, что я по-человечески отнеслась к Сэм, ничего не изменится. И не то чтобы у меня под дверью толпилась армия друзей.

Обычно я стараюсь не афишировать этот факт. Я скрываю от Джеффа, насколько мне одиноко. Лучезарно улыбаюсь, когда он приходит домой с работы и спрашивает, как прошел день. «Отлично», – всегда отвечаю я, хотя часто мой день – просто бессмысленная муть одиночества. Долгие часы, проведенные за готовкой, иногда разговоры с плитой, только чтобы услышать звук собственного голоса.

Вместо друзей у меня есть знакомые. Бывшие одноклассники и коллеги. Те, у кого есть мужья, дети и работа в офисе, что совсем не располагает к регулярному общению. Те, кого я умышленно держала на расстоянии до тех пор, пока все контакты с ними не свелись к редким письмам и эсэмэскам.

– Мне это правда нужно, Джефф, – говорю я.

Джефф крепко хватает меня за плечи. Смотрит мне прямо в глаза и замечает там что-то лишнее, что-то невысказанное.

– Что ты скрываешь от меня?

– Я получила мейл, – говорю я.

– От Сэм?

– От Лайзы. Она отправила его за час до того, как…

«Укокошила себя, – хочется мне сказать, – довела до конца то, что не удалось сделать Стивену Лейбману».

– …покинула этот мир.

– И что в письме?

Я слово в слово цитирую текст, намертво въевшийся в память.

– Зачем она это сделала? – спрашивает Джефф, будто я могу знать ответ.

– Не знаю. И никогда не узнаю. Но по какой-то причине перед смертью она вспомнила именно обо мне. Теперь мне не дает покоя одна-единственная мысль: если бы я вовремя увидела ее письмо, то, возможно, смогла бы ее спасти.

На глаза наворачиваются горячие слезы. Я стараюсь смахнуть их, но безуспешно. Джефф притягивает меня к себе, я кладу голову ему на грудь, его руки крепко сжимают меня.

– О Господи, Куинни. Прости меня, я ничего не знал.

– Ты и не мог знать.

– Но тебе нельзя думать, что ты виновна в смерти Лайзы.

– Я и не думаю, – говорю я, – но считаю, что упустила свой шанс ей помочь. И не хочу, чтобы то же самое случилось с Сэм. Я понимаю, она грубовата. Но, кажется, я ей нужна.

Джефф тяжело вздыхает с видом побежденного.

– Я буду вести себя хорошо, – говорит Джефф, – обещаю тебе.

Мы целуемся и миримся, я ощущаю на губах соленый вкус слез. Вытираю их, а в это время Джефф выпускает меня из объятий и встряхивает руками, чтобы избавиться от накопившегося в них напряжения. Я разглаживаю блузку и тру пальцем пятно от слез. Мы беремся за руки, выходим из спальни и идем по коридору. Единым фронтом.

За столом в столовой никого нет. Стул Сэм отодвинут. На кухне ее тоже не видно. Как и в гостиной. В прихожей, там, где еще недавно лежал ее рюкзак, теперь лишь полоска голого пола.