– Прежние столкновения с законом? – повторяю я, в который раз судорожно сглатывая. – Вы имеете в виду то, что случилось ночью несколько дней назад?

– Видимо, мисс Бойд не сочла нужным поставить вас об этом в известность, – говорит Эрнандес, сверяясь со своими записями. – Я тут навела о ней некоторые справки. Ничего особенно серьезного. Началось всего лет пять назад. Помимо задержания за нападение на полицейского за два дня до злополучного случая с Роки, четыре года назад она была арестована в Нью-Гемпшире за драку в пьяном виде, потом два года спустя по аналогичному обвинению в штате Мэн. Кроме того, она не заплатила штраф за превышение скорости в штате Индиана месяц назад.

Мир вокруг меня замирает. Резко, с визгом тормозит, заставляя все вокруг дернуться. Руки соскальзывают с коленей и хватаются за сиденье стула, будто я могу с него упасть.

Сэм была в Индиане.

Месяц назад.

Я натужно улыбаюсь, давая понять, что я вовсе не поражена, что все эти факты о Сэм мне хорошо известны. В действительности же в голове проносятся воспоминания, будто мелькающие страницы фотоальбома. Каждое воспоминание как фотография. Яркая. Живая. Наполненная деталями.

Я вижу письмо Лайзы в своем телефоне, сияющем во тьме льдисто-голубым светом.

Куинси, мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь на мое письмо.

Я вижу Джону Томпсона, с искаженным лицом хватающего меня за руку.

Это касается Саманты Бойд. Она вас обманывает.

Я слышу низкий, озабоченный голос Купа.

Мы не знаем, на что она способна.

Я вижу, как Сэм в парке прикрывает своей курткой мою окровавленную одежду, тащит меня к воде и смывает кровь с моих рук. Так ловко и решительно. Вижу, как она сгребает эту одежду в охапку, будто это для нее самое обычное дело.

Не волнуйся, все под контролем.

Я вижу, как она ругается, продираясь сквозь толпу журналистов на улице, совсем не опасаясь камер и не выказывая удивления, когда Джона говорит, что Лайзу убили. Ее лицо в свете фотовспышек становится совсем белым, приобретая тот же оттенок, что труп на столе в морге. Оно ничего не выражает. Ни печали, ни изумления.

Ничего.

– Мисс Карпентер?

В круговерти воспоминаний голос детектива едва слышен.

– С вами все в порядке?

– Да, все хорошо, – отвечаю я, – мне все это давно известно. Сэм никогда мне не лгала.

Это правда. По крайней мере, не говорила ничего такого, что можно с уверенностью назвать ложью. Но правды тоже не говорила. С момента своего приезда она об очень многом умалчивала.

Я не знаю, где она была.

Я не знаю, с кем она была.

Но самое главное, я не имею понятия, какие ужасные вещи она совершила.

В парк всем своим могучим напором вернулся холод, обдав ознобом точно так же, как обдает вода, когда впервые ныряешь в бассейн. В воздухе витает дух перемен, ощущение утекающего сквозь пальцы времени. Осень вступила в свои права.

Из-за погоды все передвигаются с какой-то маниакальной энергией – бегуны, велосипедисты и няньки, толкающие перед собой нелепого вида детские коляски. Все будто бы от чего-то убегают, хотя и в разные стороны. Муравьи, вынужденные спасаться от ноги, готовой вот-вот раздавить их жилище.

Тем не менее, я, стоя перед стеклянной стеной участка, воплощаю собой неподвижность. Сэм в кабинете у детектива Эрнандес, рассказывает, будем надеяться, ту же историю, которую поведала я. И хотя внешне складывается впечатление, что это состояние полного покоя меня вполне устраивает, на самом деле мне хочется только одного – бежать. Не то чтобы домой, просто подальше отсюда. Хочется добежать до моста Джорджа Вашингтона, а потом помчаться дальше. Через Нью-Джерси. Через Пенсильванию и Огайо. Раствориться в центральной части страны.

Только так мне удастся отмежеваться от реальности и позабыть о том, что я натворила в парке. Отмежеваться от коротких, обескураживающих вспышек воспоминаний о «Сосновом коттедже», которые и сейчас липнут ко мне, будто пропитанная потом рубашка. Но в первую очередь от Сэм. Как же мне не хочется здесь находиться, когда она выйдет из участка. Я боюсь того, что увижу, будто один-единственный взгляд позволит определить ее вину, яркую и сверкающую, как ее красная губная помада.

Но я продолжаю стоять, хотя ноги дрожат от едва сдерживаемой энергии. Мне так отчаянно хочется принять таблетку «Ксанакса», что на языке даже ощущается вкус виноградной газировки.

Я не ухожу только потому, что могу ошибаться в отношении Сэм.

Я очень хочу ошибиться.

Значит, она ездила в Индиану, когда еще была жива Лайза. Скорее всего, их дороги никогда не пересекались. В конце концов, Индиана большой штат, и там полно городов помимо Манси. Она вовсе не обязательно должна была встречаться там с Лайзой. И определенно это не повод подозревать, что Сэм ее убила. Мое поспешное умозаключение больше говорит обо мне, чем о ней.

По крайней мере, именно в этом я стараюсь себя убедить, стоя на пронизывающем холоде, который сводит судорогой ноги, и пытаясь представить, что в этот момент говорит Сэм в здании за моей спиной. Она там уже двадцать минут, намного дольше, чем я. Тревога толкает меня локтем в бока, будоража, раздражая и еще больше усиливая желание бежать.