— Он или мы? — Джоуи повторял вопрос снова и снова, и тон его становился все холоднее. — Он или мы, мама?

Он или мы.

Три слова, в которых было больше смысла и важности, чем в любом другом вопросе, что я слышала в жизни. Проблема состояла в том, что в глубине души я знала: при любом ответе, как бы она ни лгала себе или нам, итог будет неизменным.

Он неизменен всегда.

Думаю, в тот миг братья тоже это осознали.

Джоуи уж точно.

Он выглядел таким разочарованным в самом себе, стоя перед матерью в ожидании ответа, который ничего бы не изменил, потому что поступки говорят громче слов, а наша мать — живая марионетка, которую дергал за веревочки наш отец.

Она не могла ничего решить.

Не могла без его позволения.

Я знала, что младшие братья молятся о благополучной развязке, и знала, что этого не случится.

Ничего не изменится.

Ничего не исправится.

Принесут аптечку, смоют кровь, вытрут слезы, придумают какую-нибудь историю для объяснения, отец исчезнет на день-другой, а после все пойдет точно так же, как всегда.

«Слово дал — слово взял» — девиз семьи Линч.

Мы все привязаны к этому дому, как огромный дуб к своим корням. От этого не сбежать. До тех пор, пока мы не повзрослеем и не уйдем.

Слишком измученная, чтобы думать об этом, я обмякла на стуле, видя все и не видя ничего. Почти как тюремное заключение без надежды на досрочное освобождение.

Наклонившись вперед, я обхватила себя руками и ждала, когда все кончится. Адреналин стремительно испарялся, сменяясь новой болью, и ее мне было не вынести. Вкус крови во рту стал крепче, мощнее, от недостатка воздуха в легких начались головокружение и тошнота. Пальцы на руках то немели, то их словно кололи иголками.

Все болело, и все было кончено.

Кончено с болью и всем этим дерьмом.

Я не хотела жизни, которая выпала мне при рождении.

Не хотела такую семью.

Не хотела города и его жителей.

Не хотела ничего из этого.

— Хочу, чтобы ты кое-что знала, — резко произнес Джоуи, когда мать ему не ответила.

Он ледяным тоном выплевывал слова, что бурлили в нем, словно яд, который необходимо изгнать из глубины раздерганного сердца. Я знала это, потому что чувствовала то же самое.

— Хочу, чтобы ты знала: прямо сейчас я ненавижу тебя сильнее, чем когда-либо ненавидел его. — Джоуи весь дрожал, руки сжались в кулаки. — Хочу, чтобы ты знала, что ты мне больше не мать — хотя лучше начать с того, что у меня ее никогда и не было.

Он стиснул зубы, пытаясь удержать боль, готовую выплеснуться наружу. Гордость не позволяла ему обнажить чувства перед этими людьми.

— С этого момента и навсегда ты для меня мертва. Со своим дерьмом отныне справляйся сама. Он снова тебя ударит? Я не появлюсь, чтобы тебя защитить. Он снова все пропьет, и окажется, что тебе не на что кормить детей, или отключат электричество? Найдешь другого идиота, который даст тебе денег. Он спустит тебя с лестницы или сломает тебе на хрен руку, нажравшись виски? Я просто закрою на это глаза, как закрыла сейчас ты, в этой самой кухне. С сегодняшнего дня меня не будет рядом, чтобы защищать тебя, как тебя не было, чтобы защищать нас.

Я сжималась при каждом слове брата, в самой глубине души чувствуя его боль, потому что она смешивалась с моей собственной.

— Не разговаривай так с матерью! — угрожающе зарычал отец, поднимаясь на ноги громадой в шесть футов и двести фунтов2. — Ты, неблагодарный мелкий...

— Не смей даже обращаться ко мне, ты, мерзкий кусок дерьма! — предостерег Джоуи, обжигая отца взглядом. — Может, во мне и течет твоя кровь, но на этом и все. Между нами все кончено, старик. Можешь сгореть в аду — я плевать хотел. Черт, я искренне надеюсь, что вы оба там окажетесь.

Мне на плечо мягко опустилась чья-то рука, я испугалась и застонала от боли.

— Все в порядке, — прошептал Тайг, держа руку на моем плече. — Я здесь.

Я закрыла глаза, и по щекам потекли слезы.

— Думаешь, можешь вот так со мной разговаривать? — Отец отер лицо тыльной стороной ладони, испачкав ее в крови. — Лучше б ты угомонился, мальчишка...

— Ты называешь мальчишкой меня? — Джоуи откинул назад голову и невесело засмеялся. — Меня? Меня, который воспитывал твоих чертовых детишек чуть ли не всю свою жизнь? Меня, который разгребал дерьмо за вами обоими, брал на себя всю ответственность, делал все, что должны были делать вы, два бесполезных куска говна? — Джоуи в ярости всплеснул руками. — Может, мне всего восемнадцать, но я куда больше мужчина, чем когда-либо был ты!

— Не искушай судьбу, — проворчал отец, быстро трезвея; его глаза налились кровью. — Я тебя предупреж...

— Иначе что? — оборвал его Джоуи, небрежно пожав плечами. — Ты меня вырубишь? Ударишь? Пнешь? Ремень снимешь? Разобьешь бутылку о мою голову? Врежешь клюшкой по ногам? — Джоуи покачал головой и язвительно усмехнулся. — А знаешь что? Я уже не испуганный мальчик, старик. Я не ребенок, и не зашуганная девчонка, и не твоя ничтожная жена. — Прищурив зеленые глаза, Джоуи добавил: — Что бы ты мне ни сделал, обещаю: в ответ получишь в десять раз больше.