— Сырая рыба из Астрахани? — возбужденно запрыгал в моей голове Фырк. — Это же классика! Описторхоз, дифиллоботриоз, клонорхоз! Целый букет! Выбирай любой!

— А осетрину не ели? Икру? — для полноты картины уточнил Величко.

— Где там! — отмахнулся полковник. — Это же браконьерство, статья. Мы люди законопослушные. Только обычную речную рыбу.

Мы втроем снова переглянулись. Во взглядах не было удивления.

Было тихое, профессиональное удовлетворение от решенной задачи. Все сходилось.

Все точки на карте были соединены. Анамнез, клиника, лабораторные данные в виде зашкаливающей эозинофилии — все укладывалось в одну-единственную, стройную картину.

Мы нашли его. Мы нашли невидимого врага.

Оставив Обухова отдыхать, вернулись в ординаторскую. Возбуждение в маленькой комнате, казалось, можно было потрогать руками.

Фролов и Величко смотрели на меня с благоговейным восхищением, как ученики на фокусника, только что доставшего кролика из шляпы.

Я подошел к маркерной доске. Стер старые записи и методично, как лектор в аудитории, начал рисовать новую схему: яйцо, моллюск, рыба, человек. Замкнутый круг.

— Вот он. Наш убийца, — я обвел маркером финальную стадию цикла. Голос мой звучал ровно и холодно, как у патологоанатома, оглашающего причину смерти. — Описторхис фелинеус. Кошачья двуустка. Диагноз — описторхоз.

Классическая ошибка когнитивного искажения.

Мы столкнулись с редкой для этого региона патологией и сразу начали искать еще более редкое, экзотическое объяснение, вроде идиопатического гиперэозинофильного синдрома.

А нужно было просто вернуться к основам. Эозинофилы плюс анамнез. Это была обычная «лошадь», просто замаскированная под «зебру» атипичным течением в виде псевдоабсцесса.

— Печеночные сосальщики! — выдохнул Величко. — Конечно! Заражение через сырую рыбу семейства карповых. Эозинофилы кричали нам об этом с самого начала, а мы, идиоты, уперлись в «аллергию»!

Фролов тут же поднял руку.

— Но как мы докажем это Киселеву? — его азарт сменился практическим сомнением. — Серология отрицательная. В кале мы яиц не нашли. Он нас просто пошлет с этой теорией.

Он прав.

Киселев — прагматик до мозга костей. Он верит не теориям, а цифрам и изображениям. Без объективного подтверждения он не даст разрешения на смену терапии. Наша красивая гипотеза разобьется о его «докажите». Нужны неопровержимые, визуальные доказательства.

Стандартные методы — УЗИ, КТ — не покажут таких мелких паразитов. ЭРХПГ — инвазивно и опасно в его состоянии. Дуоденальное зондирование — долго, мучительно для пациента и не всегда информативно. Нужен был метод, который даст нам картинку здесь и сейчас.

У меня был такой метод.

Я слегка отвернулся от них, словно задумавшись.

— Фырк, — мысленно отдал я приказ. — Новое задание. Ныряй в Обухова. Цель — внутрипеченочные желчные протоки, особенно в зоне некроза. Ищи взрослых особей. Плоские черви, листовидной формы, размер — до сантиметра. Мне нужно их точное местоположение и примерное количество. Действуй.

— Будет сделано, шеф! — с энтузиазмом откликнулся фамильяр. — Отряд «Пушистый скальпель» приступает к эндоскопической ревизии!

Он тут же растворился в воздухе. Я повернулся обратно к своей команде. Лицо мое было абсолютно спокойным.

Теперь ждать. Через несколько минут у нас будут точные координаты цели. И тогда мы сможем нанести точечный удар. Не прошло и двух минут, как воздух рядом со мной дрогнул, и на столе материализовался Фырк. Его вид говорил о полной катастрофе. Усы поникли, хвост безвольно лежал на столешнице.

— Двуногий… — его мысленный голос был полон растерянности. — Там пусто.

Внешне я никак не отреагировал, продолжая смотреть на доску, чтобы Фролов и Величко ничего не заподозрили. Но внутри все напряглось.

— Что значит пусто? — мысленно строго спросил я.

— Я просканировал каждый миллиметр внутрипеченочных желчных протоков! — в его голосе звенело недоумение. — От самых крупных до самых мелких капилляров! Стенки чистые, просвет свободный, желчь нормальной консистенции. Никаких листовидных тварей! Вообще ничего живого, кроме его собственных клеток!

Ошибка.

Где-то в моей логической цепочке была критическая ошибка.

Все данные анамнеза — Астрахань, сырая рыба, клиника — поражение печени, лабораторные показатели — гиперэозинофилия, сходились в одной-единственной точке. Но главный, самый надежный верификационный метод давал абсолютно отрицательный результат.

Это было невозможно. Это противоречило всем законам патофизиологии.

— Может, ты плохо смотрел? — мысль была отчаянной, но я должен был ее озвучить.